- Вы не из Лирейна. Это уж точно! - Произнёс внезапно для самого себя. - Из столицы — это истина! На границах Эйсбурга сейчас неспокойно, проезжие здесь редкость: город промышленный, для иного не приспособленный. Из столичных здесь только гвардия, прибывшая, чтобы потушить восстание, не более того. Выходит, что Вы и Ваш друг (вас ведь двое?!) из гвардии... Так?!
Собеседник вопреки ожиданиям остался невозмутим.
- Даже если так, - зрачки совершили медленный путь снизу вверх, затем снова опустились на уровень собеседника, - Вам-то какое дело?! Если Вы не верите мне, то и у меня есть повод не верить Вам, верно?! Вы совсем не похожи на воспитанника. Одежды Ваши дороги, да и сложены Вы больно... Немощно. Вы явно не из провинции: деревня вытравила бы из Вас бледность, а сельский труд всякую размеренность движений.
- И кто же я по-Вашему? - Элиас не сдержал усмешку.
- Повторюсь, точно не воспитанник и, очевидно, не слуга. Мне думается, могли бы быть чадом местного господина, но усадьба эта не походит на те дома, где росли или растут дети. - Его светлые волосы отбросили косую тень на глаза, так что их было практически не различить. - Странно... Ей-Богу... Но выходит: Вы — владелец этой усадьбы, - в словах звучала добрая доля шутки, но Ревиаль не усмехнулся, лишь скривился в лице. - Неужто угадал?!
Незнакомец вёл себя привольно. Другой, будь на его месте, держал бы себя в рамках, зная, что перед ним стоит человек, милостиво даровавший ему ночлег. Этот же молодой господин ставил себя выше и глядел соответствующе.
- Угадали, если можно так выразиться...
- Экая забава! - Он внезапно рассмеялся, при том так широко и непринуждённо, что Элиас тотчас узнал эту улыбку... Улыбку со старого портрета десятилетней давности.
... Улыбку Августа Д'артагнана.
_____________
Плести сети — дело кропотливое. Здесь надобно иметь неизмеримое терпение и не меньшую ловкость рук. Упустил что-то, лишний раз задумался, порвал или натянул слишком сильно — будь добр — начинай сначала. И каждый раз в лютом напряжении, в ожидании того, что всё вот-вот обрушится и разойдется, и тогда уж путь на тот свет точно заказан.
Прохудившихся сетей, сделанных ещё в самом начале пути, было довольно много; они хранились подальше от чужих глаз. Фабиану никогда не приходилось видеть оные, но он точно знал, что Хилер никогда не распустил бы их, ведь даже в то неумелое плетение попадали люди.
Не переставало удивлять количество лиц, сплетённых меж собой воедино, даже не мыслящих о своей роли и значимости, от разносортности которых начинала кружиться голова. Хилер знал каждого, умело держал в памяти детали чужих биографий, мастерски манипулируя ими, словно математическими формулами на плоской поверхности. Жизнь в его присутствии меняла былые очертания, становясь предсказуемой и сухой, теряла свой идеализм.
Сети пронизывали город насквозь. И Фабиан знал, что где-то попался в них сам, ранее того не ведая.
Жаль, выбраться так и не смог.
- Помнится, это был последний день в Риэльской Академии, - произнёс Хилер как-то раз, пребывая в весьма хорошем расположении духа. - Мы, выпускники, десять амбициозных юношей, ещё совсем зелёные, но чётко знающие, чего хотим от жизни. Все, жаждущие попасть в государственный аппарат, но мало смыслящие в управлении. Мы собрались в одной из спален, делили три жалкие бутылки вина, привезенные чьими-то родичами в честь праздника. Пили впервые. Странное было состояние. От двух бокалов глаза в кучу, в голове ветер, ноги ватные. Нас понесло на улицу, на свежий весенний воздух, где нам свезло попасться на глаза одному из учителей. Без брани и порицаний нас привели на кухню, где посреди разделочного стола лежала туша невероятно огромной свиньи. Мы все вмиг протрезвели, не понимая чего от нас хотят. Наш учитель, человек редкостных правил и принципов, велел вообразить, что эта туша и есть Кайрисполь в чистом непредвзятом виде, который мы, как будущие управленцы, должны видеть без зазора. Нам велели выпотрошить и освежевать её, потому как всякая власть и контроль — есть очищение и систематизация того "сырого" материала, что мы имеем. А это отнюдь нелицеприятно. И если мы хотим чего-то достичь в своём деле, при этом верно служа народу Кайрисполя, то должны отринуть в себе брезгливость. Странно, не правда ли?! - Хилер чуть помедлил, неторопливо продолжил. - Мы посмеялись. Кто-то даже не побоялся дерзить, честно сказал, что это сущая глупость, а управление отнюдь не работа мясника, и почему бы каждому не заниматься своим делом. Я слушал эти споры и думал только об одном, что все последние дни нахождения в академии так старательно отрицал: мне некуда возвращаться. Меня никто и ничто не ждёт. К сожалению, жизнь так устроена; не всем в ней предназначено место... Моих родителей на тот момент уже как год казнили как нелегальных мигрантов из Кельской Империи, скрывающихся от своих властей на территории Кайрисполя; меня помиловали лишь потому, что я был рождён здесь. Всё имущество у нас изъяли, оставив лишь маленький клочок земли у чёрта на куличиках. В тот момент я понял, что куда менее амбициозен, чем те, кто стоял со мной рядом. Я не мечтал о чём-то сверх... Просто хотел жить. Неважно где: Кайрисполь тогда был мне глубоко безразличен, а посвящать себя его благосостоянию я, честно, не собирался. И вместе с тем оказался единственным, кто хладнокровно выпотрошил и разделал ту свиную тушу, не побоялся и не побрезговал. - Гордость в голосе не ощущалась, откуда ни возьмись возникла досада. - Сейчас весь тот выпуск — сплошь высокопоставленные лица, а кем стал я? Я был лучшим. А стал?! Основателем тайного общества? Частью сопротивления? Странно подумать...