Вода обожгла пальцы. Столь ледяная, что кровь будто бы отступилась, оставляя после себя мертвенно-синие разводы. Август на выдохе шагнул вперёд, чувствуя, как немеет и отказывается подчиняться тело, а всё внутри стискивается, впиваясь в остатки тепла.
Даже воздух ледяной. Оттого дышать и больно. Жар болью пульсировал где-то на дне живота, и Д'артагнан невольно охватил себя руками, стараясь удержать в теле частичку жизни.
... Боже, отпусти наши грехи! Дети наши бездумны, так позволь им жить в миру! В твоём миру, Боже, справедливом и праведном!..
Кожа склизкая и податливая, словно тесто, липла к полу купальни, откуда мутными кругами расходилась соль. Отражение собственного лица дрожало в ногах, взирало испуганно и отрешенно, точно узник перед казнью.
Император не должен быть таким.
Император приближен к Богу. Ему не страшны священные воды, ведь это его кровь; его прямое продолжение; его жизнь, изредка подкидывающая радости и горести, та, что дарует ему волю Небес и позволяет властвовать над божьими землями. Сраженный священными водами не только недостоин власти. Он нечестив.
Так говорили. Август слушал. Так повелевали. Август делал. Власть – это жертва. Нельзя править, не отдав себя в подчинение народу.
... И принял Человек плоть, яко всё земное в неё облечено, и вкусил слабость, аки змий веру божию, и испил слёз немерено, ибо увидал он земные горести и страхи...
Вода поднималась с каждым шагом всё выше и выше, и вместе с ней всё сильнее распирало грудь желание воспротивиться, ворваться в сухую часть залы, укрытую пусть и жёсткими, но таящими в себе человеческое тепло коврами; вновь облачиться в душные ритуальные одежды, чтобы опять и опять ощущать зуд на теле.
Пальцы чуть подрагивали, и Август боялся выронить чашу из рук, утопить её содержимое. Толпа выла за спиной; гомон её превращался в раскатистый гром средь небесно ясных стен, именуемых домом божьим. Здесь жизнь рождалась, здесь же и иссякала. Здесь и предстояло отпустить себя прежнего, позволить всему былому раствориться в священных водах, а будущему – восторжествовать, впустить в тело новую жизнь. Очистить душу.
... Впусти нас, Боже, в дом свой, где царствует покой! Просвети нас, Боже, аки отец сыновей просвещает! Научи ремеслу своему, каким бы тягостным оно ни было! Да прости нам гордыню великодушно!..
Слезы горько-солёные на вкус. Август с трудом сделал глоток, сдерживая тошноту. Толпа призывно вскинула руки к куполу, что облачной пеленой укрывал головы собравшихся; для Д'артагнана, стоящего словно в самой низине храма, он казался особо далёким и желанным. Голоса набирали силу, напитывали воздух, что так и гудел от напряжения. Слова молитв всплывали в памяти, но на слуху оставались совершенно неясными, смутно отзывались дребезжащим глухим звуком.
А у чаши не было видно дна. Слезы горечью оседали во рту, обжигая язык и небо; Август задохнулся последним глотком, торопливо шагнул к ступеням, ведущим к самой кромке бассейна, в руки монахинь.
... И предстал Человек пред Богом в истинном облике своём, как блудной сын, к отцу своему явившийся; и взмолил он, на милосердие его уповая; и вручил Боже чашу вина рабу своему, и сказал: «Вот кровь моя, что желал испить ты, так вкуси её, как всякий самому Нечистому подобный». И испил крови Человек, и стал вмиг вездесущ, и узрел смерть своих близких, ровно как и врагов своих. И протянул ему Бог тогда ломоть хлеба на пашнях земных взращённого, и сказал: «Вот плоть моя, что желал ты с братьями меж собою разделить, так вкуси и её!». И узрел Человек земли, огнём объятые, и ненастья, деревья к земле пригибающие, и зарыдал на отцовском плече...
Нагота постыдна. А потому, когда Август вновь ощутил на себе ритуальное одеяние, разум настигло короткое успокоение.
Крестьянки, облаченные в белые рубахи простого кроя, сложили ему руки крестом, прочно перевязав их надушенным лавандой ручником; хороводом закружились вокруг, напевая что-то своё, совершенно незнакомое и чуждое. Они изредка задевали его руками, сужая круг и вновь расходясь в стороны, бережно покачивали его за плечи в такт своему пению. После остановились, сплетя руки, запрокинули головы, точно плакальщицы, затянули совсем уж невыносимую мелодию, более всего походившую на звериный вой.
... О, милостивая матушка! Отпусти меня этой ноченькою! О, матушка! Дай императора нашего вволю наслушаться! Он нынче в город наш прибыл, дабы просторы наши узреть, так дай же мне на него всласть наглядеться, пусть и из-за околицы...