Скрещенные руки отяготил новый бокал, до краёв наполненный вином, и ломоть свежевыпеченного хлеба. Август сделал несколько поспешных глотков, впиваясь в чашу зубами, стараясь не опрокинуть её; в тот момент хоровод вновь сузил круг. Девушки стояли плечом к плечу, охватив друг друга руками так, что их разгоряченные танцем тела вплотную соприкасались. Д'артагнан ясно чувствовал их сбивчивое дыхание, полуобнаженными шеей и плечами ощущал скользящие пряди их распущенных волос.
Когда же крестьянки расступились, Август предпринял попытку подняться, но земля предательски вывернулась из-под его ног, опрокинула его в омут помутнения и глухой боли.
Хотел сказать слово – с губ сорвался протяжный стон.
Хотел приподняться – окаменел.
Вмиг перестал чувствовать...
_________________
В бреду Август снова и снова видел события прошедших дней. Размыто, будто бы через плёнку, порой искаженно, но большею частью ясно. Особенно часто повторялась картина того утра, когда он в сопровождении Льюиса покинул мрачную и неприветливую усадьбу, пусть и временно давшую им кров, а вместе с ней и сам Эйсбург. На холме, откуда открывался вид на мятежный город, они ожидали гвардию, что разбила небольшой лагерь к северу от Эйсбурга.
На месте столкновения зияло кровавое месиво; человеческие тела вперемешку с землёй, рыхлые и расплющенные, гнили на солнце, источая лютый смрад. Он въелся в память столь прочно, что после мерещился цесаревичу всюду.
– Вот они – первые плоды Вашего правления, – ядовито заключил Льюис, окинув поле холодным взглядом. И эта неиссякаемая наглость была вполне оправдана: он точно знал, что Август не ответит. Не найдёт в себе сил, да и оправдываться не станет. – Скажите, хоть что-нибудь! Быть может, Вам станет легче, – он внезапно смягчился; встряхнул каштановыми кудрями, словно смахивая с плеч тяжкий груз, глянул на собеседника через плечо, легко как во время их поединка, с детской непринужденностью и самодовольством.
– Что Вы забыли в рядах гвардии? – Вопрос возник уже давно, теплился где-то на задворках сознания, незабытый, но нещадно заморенный.
Говорить о себе не хотелось.
Себя и без того много.
Порой даже тошно становилось...
Улыбка Льюиса медленно опала. Он отвернулся так, что Август, деливший с ним одного коня, мог видеть лишь его затылок, ссутуленные в напряжении плечи и очертания лопоухих ушей, время от времени выглядывающих из-под пены блестящих на солнце волос.
– От меня пожелали... избавиться... – Звучало ломано.
– И кто же?
– Любезные родственники. Кто же ещё?!
– Гвардия – не рядовое войско. Сюда не ссылают.
– То верно, – Льюис мягко кивнул. – За моим двоюродным братом здесь с рождения значилось место. Сам же он оказался слаб для службы, болезнен и хил. Его матушка, сестра моего покойного отца, глубоко оскорбилась тем завещанием, что оставил мой батюшка после ухода, и решила непременно свести меня в могилу следом за ним. А я решил более не гневать её. На том и покинул их. Не по своей воле, но и не против неё.
– И Вам не жаль?
– А что жалеть-то?! Жизнь ли, которая была мне скучна?! Людей ли, что тяготили мне душу?!
С того момента он замолчал мучительно надолго.
Разум в смуте живо рисовал вымышленные картины, в которых лицо Льюиса наполнялось отнюдь не фантазийной злобой, глаза сверкали точно факелы средь бела дня, опаляли изнутри. Он то бил Августа в живот до хрипоты и собственного бессилия, то душил его с неимоверной злобой так, что зубы сводило от натуги. А после картинка вновь исчезала, отбрасывая Д'артагнана обратно во времени, к полю, запаху гнили и душевному бессилию.
В коротком промежутке иллюзией возник тот незнакомец, владелец мрачной усадьбы. Он стоял в углу опочивальни, разглядывая обездвиженное тело наследника блёклыми серыми глазами. И более ничего. В памяти сменялись десятки черт, мало похожих меж собой, соскальзывали и расщеплялись, таяли.
Таяли.
И сам Август таял. Маслом растекался по постели, тонул в поту, окунаясь то в жар, то в холод.