Внезапно незнакомец оказался совсем близко; опустился на край постели, возложив свои руки на его плечи, и Д'артагнан с приливом боли ощутил, как плавится кожа под тонкими холодными пальцами, отслаивается от костей, тягучими сгустками падает на покрывала, застилая собой всё и вся.
Смута нарастала.
Теперь Август очутился посреди убитых горожан, полз по залитой кровью земле, волоча за собой переломанные ноги. Льюис наступал неспешно, наслаждаясь каждой минутой своего превосходства, замахнулся, чтобы нанести очередной удар. Наследник в страхе закрылся руками, зажмурился под настигшим порывом ветра. Но удара не последовало. В удивлении распахнутым глазам предстала стекающая с рук кожа, что капала на колени, источая жар и невыносимую вонь, точно что-то гнило внутри. В самом нутре Августа.
Незнакомец стоял подле, жадно вдыхая дурной аромат. С тонких губ слюной сочилась кровь; он стирал её пальцами, размазывая по светлой коже щёк, будто по чистому полотну. Всхлипывал, задыхаясь от боли...
_______________
Август Д'артагнан в трауре. В глубоком душевном трауре. Эти слова порхали с уст на уста у всех во дворце вот уже три дня. На похоронах статского советника Аберларда Фрашона, где Ленор впервые показалась в строгом бархатном платье, он не был; а ведь ей так хотелось предстать перед ним именно такой – не по годам серьёзной, сильной душевно, пусть и слабой физически. Полноценной. Но брат предпочитал скорбить в гордом одиночестве, спрятавшись за дверьми своей опочивальни, никого не принимая и не пуская дальше порога.
К ещё большей досаде на церемонию погребения явился господин Тайфер, нынче занимавший пост личного секретаря, Его Милости, господина Мандейна и всюду его сопровождавший. Фабиан приветствовал её, как ни в чем не бывало, обменявшись парой формальностей, холодно и сухо поцеловал её руку, и в том нашлось что-то приятное, вызвавшее волну тепла во всем теле.
За их спинами говорили. Наверняка, много дурного, но Ленор научилась пропускать мимо ушей то, что могло задеть за живое (оно самое было уж больно трепетным и чувственным).
Она не хотела приносить себя в жертву, попроси её умирающий отец или вся страна разом. Видела в браке лишь сюр, не более. Однако Фабиан ничуть не походил на "жертвенный алтарь" её жизни, а союз с ним не означал финал всего. Мало того, Тайфер в её глазах относился к тому узкому кругу мужчин, что никогда не испытывали недостатка женского внимания и ещё реже оставались одиноки. Правда, в толпе он всегда умудрялся держаться обособленно, говорил невпопад, терялся в присутствии новых лиц.
Пустые размышления о незбежном были прерваны внезапной вестью: Августа Д'артагнана отравили во время церемонии очищения, традиционно проводившейся перед самой коронацией. О случившемся знали лишь самые близкие, остальные же прибывали в счастливом неведении.
Ленор поспешно доставили во дворец в душном закрытом дормезе, полагая, что покушение может настичь и других августейших особ. Она ворвалась в опочивальню Августа сбивчивым, торопливым шагом, стараясь скрыть тревогу за маской холодности и сдержанности. Выходило туго.
Младший брат и советники в лице главы гвардии господина Ксавьера и, Его Милости, Мандейна, временно возглавляющего Имперский Совет, уже ожидали её там, такие же сухие и обремененные чужой болезнью. Рафаэль сидел в ногах у Августа, с присущей ему нежностью и трепетом взирал на брата из-под тяжёлых тёмных ресниц, изредка оглядывался на присутствующих, будто бы ища в них всё те же чувства; при виде Ленор поспешно вскочил на ноги, уступая ей место подле больного, но слов приветствия не нашёл.
– Его отравили ритуальным вином, – отозвался господин Мандейн, поднимаясь из кресла.
Он прибывал в особо скверном расположении духа, беспрестанно слыша за спиною порицания в свою сторону, слова, мол, он впустил в дом "сатану" – Фабиана – непременно любовника его молодой жены, присланного, чтобы совратить благочестивую Элли.
Фабиан смеялся. Он вообще страдал от беспечности в особенности в тех случаях, когда речь заходила о делах чести и совести. Однако пренебрежение к слухам не мешало ему с чуткостью и заботой относиться к Элли. И если раньше Мэриам воспринимал сие, как угоду себе, то теперь видел в том неприкрытую измену, насмешку, возможность уличить его в твердолобии и куриной слепоте. Всё чаще он стал замечать их любовь к уединению, всё острее воспринимал утренние чаепития, им самим извечно пропускаемые, всё больше отмечал те томные взгляды, что бросала Элли на Тайфера. Голова наводнилась тёмными мыслями, что так и зудели, не давая работать. Но высказать свои подозрения Фабиану напрямую мешало самолюбие. Его Милость не хотел даже допускать вслух саму возможность этого порочного союза, но и греть на груди змею, что вот-вот готова была впиться ему в горло, он тоже не намеревался.