Август дышал спокойно; грудь его вздымалась с каждым глубоким и жадным вздохом, опадала по мере того, как жар отпускал его, выступая на лбу ледяной испариной. В лучах закатного солнца, что проскользнуло в щель тучных штор, лицо брата казалось детским, туманно знакомым, будто проклюнувшимся из смутных воспоминаний. Печальные глаза - единственное, что осталось неизменным, пронесенным через года, точно озеро отражали былую его задумчивую натуру; теперь были сокрыты от посторонних густыми тёмными ресницами.
- Я устала, Август. Устала быть для себя всем, - а слезы всё наворачивались и наворачивались на глаза, застилая всякую ясность и чёткость. - Устала, что никто не готов протянуть мне руку помощи, но и отпустить меня не в силах. Я не хочу быть здесь. Ни дня. Даспир - ужасное место. Здесь дышать в тягость - не то что быть. А ты хочешь привязать меня к нему браком, общим бытом с человеком, чья жизнь зиждется на этом месте. Но привяжи ты меня собой, скажи, что я нужна тебе, я бы... Осталась.
Она поднялась с постели, расправляя платье; в горле по-прежнему стоял ком, от чего дыхание то и дело прерывалось всхлипами и глухими, вязкими глотками. Рука Августа соскользнула с её колен, влажная и склизкая от пота, безвольно упала на шёлковые простыни.
У дверей же Ленор настиг шорох и голос, хриплый ото сна, что ударил по ушам внезапно и болезненно:
- Постарайся не попадаться мне на глаза ближайшие дни. Ей-Богу, монастырь плачет по тебе!.. Поверь мне на слово, каждую ночь там тебя будут встречать не менее чудесные звёзды...
______________
- Посмотри, - Хилер стрельнул глазами в сторону незнакомой Фабиану девушки в не по погоде лёгком бальном платье, которое облегало её точеную фигурку, обнажая острые плечики.
На бульваре каждый из кожи вон лез, чтобы выделиться из толпы, и эта особа была далека от верха абсурда. Что уж говорить, даже Фабиан облачился в лучший свой фрак, забывая о былой неразборчивости в одежде. А Хилер, стоящий подле, блистал безупречной укладкой и новым костюмом, на который в иной свой выход поскупился бы.
- Это госпожа Де'Элрион, - охотно пояснил Дэнзель, - крайне приятная и миловидная особа. Мы отдыхали в одной усадьбе на брегах Илсона прошедшим летом; забавное было время. Госпожа Де'Элрион, на первый взгляд, строптива и жеманна, но то лишь напускное... А подле ней... Да-да, та, что по правую руку... Лилия Ла'Мадини - не меньшая прелестница; сущее дитя, но какой "породы"! Если хочешь, познакомлю вас...
Фабиан слушал вполуха. Голос собеседника отдавался в ушах навязчивым жужжанием, изредка обращающимся в слова или их отдалённые очертания.
Бульвар навевал неприятные воспоминания о былой жизни, днях, проведённых под строгим отцовским контролем, рамках, что должны были треснуть и распасться, но вместо этого впились в самую кожу, не давая лишний раз пошевелиться. Отец ненавидел бульвар, как и всякое место увеселения молодёжи, старался в своё время привить неприязнь и Фабиану. Получилось лишь после смерти. Теперь виделось ясно: здесь собирались те, кому занять себя было нечем, и те, кто оказался там в силу живого интереса к людям, их жизням, порой пустым и неприметным, их взглядам, забавящим своей простотой и закоренелостью. Здесь не читали романов - от них дурнеют и становятся старыми девами; не ведали о социализме - его идеи вызывали редкостное пренебрежение и смех; не слышали о жизни - быть может, украдкой, но не более того.
Хилер был слишком "умён" для бульвара и находил там прямое тому подтверждение. Фабиан же пришёлся хорошим компаньоном, не умоляющим его достоинств и мешающим недостаткам вылезти наружу. Так и получился из них складный дуэт, который невозможно было упустить из глаз: совершенный внешне Хилер Дэнзель, ловко играющий словами и комплиментами, тотчас привлекающий внимание дам, и меланхоличный Фабиан Тайфер с идеальной выправкой и огромным состоянием за спиной, выгодная партия как ни глянь. Жадные взгляды преследовали всюду, куда ни подайся, так что невольно рождалось зябкое чувство стыда и неловкости. Впрочем, то касалось лишь Фабиана; собеседник явно был в своей тарелке, упиваясь вниманием и превосходством над прочими мужчинами, что "паслись" на бульваре целыми днями, стараясь уловить хоть грамм женского внимания. В его глазах так и читалось торжественно-блаженное: «Они не видят во мне мигранта из Кельской Империи. Они видят во мне ровню себе! Они чтят меня за твой статус и твои заслуги!». И мысль о том угнетала пуще прежнего, заставляя волей-неволей съеживаться, отстраняться и стремиться скорее завершить эту прогулку.