Он, как и многие деятели его лет, навечно остался в годах своей молодости. Тогда и трава была зеленее, и солнце светило ярче, и страна находилась в том редком периоде расцвета, что особенно тяжело вспоминать после. Внезапная болезнь сломила его не только физически, но и умственно, настигла стремительно, безжалостно и бесповоротно. Август чётко помнил тот день, когда, стоя на веранде подле отца, он впервые столкнулся лицом к лицу с его страшным недугом.
- Эмиль! - Воскликнул Делмар, зовя по имени давно усопшего брата, воззрился на сына невидящими глазами. - Эмиль! Позови Марго! Что ты стоишь столбом?! - Правой рукой он опирался на колонну, удерживающую крышу веранды, левой же скрупулёзно ощупывал воздух в поиске опоры.
Август стоял неподвижно, цепенея от страха и недоумения, не зная, что делать. Отец шагнул ему навстречу, нелепо раскинув руки; ноги его подкосились, и он упал навзничь, захрипев и закашляв.
С того момента состояние его так и не шло на поправку: он дремал целыми днями, а когда приходил в себя — бредил, путаясь в лицах и не узнавая никого из своих близких. Но когда в день коронации Август вошёл в спальню отца, то с удивлением застал его, сидящим в кресле, смотрящем здраво и ясно, вольно распоряжавшимся слугами и министрами, что изволили посетить его, только прослышав о выздоровлении.
- Я решил, что мне необходимо присутствовать на твоей коронации, - заявил он глубоким, хорошо поставленным за долгие годы правления голосом, что вопреки немощи сохранил силу и значимость.
- Вам стоило бы поберечь себя, батюшка... - Цесаревич косил глазом на дверь, за которой остался Льюис, уповал на скорое своё «освобождение».
- Глупости! К чему?! В этой стране меня давно похоронили. Уверен, даже ты.
- Я молился о Вашем выздоровлении. И мои молитвы были услышаны.
- Больше уповай на Бога и меньше на людей! - Император громогласно рассмеялся. - Тем быстрее окажешься в могиле. Помни мои слова. Бог тебе такой же помощник, как и покойная мать.
- Вы правы, отец, - выдохнул Август, теряя самообладание и выражение спокойствия, кажется, тоже. - И всё же Вам не следовало бы...
- Я хочу видеть, как мой сын унаследует мою корону, прежде чем отойду в мир иной после очередного приступа. - Перебил тот; сухое его лицо приняло выражение натянутой суровости, какое носил он маской, сколько Август помнил себя. - Ленор не пожелала зайти ко мне.
- Она по-прежнему держит обиду на Вас.
- Неужто скорый брак с Тайфером столь оскорбил её чувства?! Экая трепетная натура! - Он фыркнул, захлебнулся внезапным кашлем и чуть поумерил свой пыл. - А Рафаэль... Солнце, а не ребёнок! И откуда бы такому взяться?! Странно, что жизнь так и не озлобила его... Или он только при мне такой ласковый?
- Нет, отец.
- Испортила мне сына... - Делмар вновь переменился, заговорил бегло, шепотом, изредка и резко повышая тон, когда нечто внутри злостным напоминанием о болезни накатывало на него. - Дурная девка — твоя сестра! Дура-дурой, помяни моё слово! Ох уж эта стервозная женская натура...
- Я могу идти, отец? - голос сына коротко отрезвил его; белесые глаза забегали по комнате, пальцы нервно забарабанили по ручке кресла, а пересохшие губы беспомощно распахнулись.
Он с минуту смотрел в сторону, затем рассеянно поглядел на слуг, а после и вовсе опустил взгляд на собственные руки.
- Да... - проговорил с трудом, видя, как бодро закивала ему одна из служанок, словно нерадивому ученику на экзамене. - Да... - повторил, силясь выдавить из себя что-то ещё. - Э-миль... Август! Я помню! - рявкнул он, вновь весь затрясся, лихорадочно оглядывая присутствующих. - Помню, я же сказал, что помню! - Хоть и возражать никто не смел.
Август молча попятился к двери, на ощупь отыскал ручку и скрылся в потоке общей суеты.
Напуганный.
Разбитый.
Растерянный.
___________
Если бы Фабиану не сообщили, он бы никогда в жизни не узнал бы в этом неприметном, бледном, болезненном на вид юноше таинственного Элиаса Ревиаля. Тайфер будто видел его впервые, и это самое "видение" стало неприятным открытием.
Поначалу Элиас казался значительно моложе своих семнадцати лет; когда же Фабиан буквально столкнулся с ним плечом к плечу на пороге храма, где должна была состояться коронация, он резко переменился в лице. Нос его заострился, на лбу и переносице выступили глубокие складки морщин, серые глаза впали, скрытые капюшонами век. И при том он отскочил в сторону, слово ошпаренный, посмотрел с вызовом и негодованием. В следующую секунду лицо его опять переменилось, помолодело, и Фабиан сумел разглядеть его в "первозданном" виде. Аккуратный прямой нос, тонкие острые губы, вытянутые в напряжённой улыбке, высокие, еле заметные скулы, изредка проглядывающие на фоне бледных щёк и живые серые глаза — в этих чертах таилось что-то смутно приятное, пусть и неброское.