– А так и не скажешь... – Не без брезгливости смял в руках платок.
После чего оба резко замолчали. Послышался колокольный звон, заставивший их невольно вздрогнуть и, как полагают традиции, перекреститься тремя пальцами со словами «Боже, благослови душу императора нашего». Затем колокола затихли, оставив заместо себя неприятное предчувствие, грозовыми облаками нависшее над душой.
___________
Порой мысли начинали кипеть. Неопределённость стала вторым именем. Лишь одно Льюис понимал с ясностью весеннего неба: «Разрываться между службой и личными интересами – дурное дело». Впрочем, он давно потерял всякие границы между тем и другим, уповая на то, что всё разрешится само собой. Он вообще привык полагаться на других, действовать так, как велят. Когда же дело доходило до собственных интересов, Льюис терялся. И в такие моменты он часто твердил себе одну и ту же бессмысленную фразу: "Тебе двадцать пять, Льюис, ты просто не можешь не знать, чего хочешь". Однако... Не знал. Он всё чаще задавался вечными вопросами, но каждый раз не мог постичь их существенности. "Зачем искать смысл жизни, если толком и представить не можешь, где проснёшься завтра утром и чем будешь питаться. Есть то, что в конкретный момент представляет большую значимость, чем пустые философствования. От них сытнее не станет". Он полагал, что дело в его глупости. По крайней мере, ни один из действительно умных людей неопределённостью не страдает.
Хилер жил идеями.
Фабиан – искусством.
Глава гвардии, господин Ксавьер, – службой императору.
А Льюис...
Раньше, стреляя в противника или пронзая его тушу саблей, он чувствовал лишь пустоту и облегчение, будто тело погружалось в облако и мир вокруг терял чёткие грани. Со временем пришли озлобление и ярость. В глазах умерших виделись их смыслы и мечтания, то, с чем они просыпались и засыпали каждый божий день. Но у Льюиса Крофорда, обер-офицера Леврийского полка кайриспольской гвардии, таковых не имелось. Даже самых низменных. Он и не любил никого толком...
Ни как коротко и пылко Хилер любил женщин из светского круга.
Не испытывал и того возвышенного чувства, что питал Фабиан к своим натурщицам.
Незнакомо было ему и чувство умиротворения и счастья, которое делил господин Ксавьер со своей женой.
И порой Льюис думал, что все его романтические чувства должны были сублимироваться во что-то значимое, найти выход в других частях его жизни или хотя бы обострить его мироощущение. А случилось ли так? – В молчании ответов не ищут.
– Что Вы прячете за спиной? – Августу, только вошедшему в залу, тотчас бросился в глаза Льюис, стоящий подле стола с подношениями гостей, убрав обе руки за спину.
Император (а с момента коронации Август имел полное право называться им) отстранился, позволяя гвардейцу покинуть комнату, и читалось в жесте этом утомленное: "Если Вы что-то украли, то уйдите немедля с глаз моих, я не хочу знать подлости Вашей". Но Льюис по-прежнему стоял на том же самом месте, сконфуженно улыбаясь и даже не думая пользоваться чужой слабостью. Он вообще привык за всё отвечать в полной мере, а нынешняя ситуация была тому очередным подтверждением.
– Что Вы прячете? – Август вновь развернулся к нему, теперь уж раздраженный и мрачный.
По окончании коронации он чувствовал себя изрядно потрепанным. Август никогда не питал любви к пышным собраниям, не ценил чужого внимания, да и здоровье всё никак не приходило в былой порядок. После отравления, вот уже четыре дня, в голове царила смута, сердце бешено колотилось в груди, точно дикий зверь в клетке. От закусок, предложенных собравшимся, тошнило, от вина он воротил нос, даже несмотря на то, что оно было предварительно попробовано "отведывателем", представленным к Д'артагнану по настоянию советников.
– Ответьте! Вы ведь не немы! – Август пересёк комнату степенным шагом, давая Льюису последний шанс поправить своё шаткое положение, после чего резко дёрнул его за руку, выхватывая предмет из цепких пальцев.
Льюис ничуть не сопротивлялся, без чего не обошёлся бы раньше; не сдержал плечо, когда Август задел его, невольно покачнулся, отступая на пару шагов к стене.
– Что это?! Шкатулка?! – он не без интереса разглядывал резную коробочку, усыпанную драгоценными камнями. – И зачем она Вам? Не знал, что Вы любитель роскоши... С другой же стороны, кто не любит нажиться на других?!
Льюис молчал, растерянно оглядываясь; блуждающий взгляд выдал его неуверенность и замешательство, а полное бездействие – испуг.