- Вашей вины в случившемся мало.
- Одерните меня, если я вдруг вновь возьмусь читать кому-то морали. Ей-Богу! Это никогда не доводило до добра! - Он закурил, всё ещё морщась, дыша рвано и обрывисто. Пальцы его мелко дрожали, так что он чуть ли не выронил трубку. - Тушите свет и ложитесь спать. - Звучало сродни: "Не стойте над моей душой".
Элиас неторопливым шагом проследовал в соседнюю комнату, стягивая на ходу громоздкие ботинки, хлопнул дверью, кутаясь во внезапно обрушившийся мрак. Раскинув руки, упал на кровать, тотчас провалился в сладостную мягкость, так безбожно перебитую жутким смрадом. Перины в "Ла-Пэйдже" дышали чужими сущностями; живыми ли ныне, мёртвыми ли — разобрать трудно. Они пронизывали каждую нить, каждое волокно сетью былых жизней и воспоминаний, влачили пустое существование, обратившись жалким отпечатком своих хозяев. Душили. Карябали плоть, моля о помощи, выли, продираясь сквозь слепоту и немощь.
Дать бы им волю, жаль, он не в силах.
В вычищенном до блеска мире Элиаса, где каждая вещь имела не более двух хозяев, не нашлось бы места всему нечистому, передающемуся из рук в руки, привносящему частицу кого-то иного. Казалось бы, дело привычки, но с течением времени юноша всё острее и острее ощущал брезгливость к окружающим, а в особенности к тем, что не были ему близки. Само их присутствие вызывало тревогу и волнение, заставляло истинную и единственную свою сущность съежиться на дне желудка, пока прочие пятнадцать пушились, нежась, словно на солнце, в тяготящем будни людском внимании.
Регон его не понимал, но с терпением относился к подобного рода "странностям". Даже тем вечером, на ужине, где они пересеклись лишь единожды за общим столом, когда подошла к концу очередная партия и стал вопрос о том, почему же любезный господин Ревиаль за всё время так ничего не отведал, Регон лукаво разъяснил, что Элиасу вот уже третьи сутки дурно. Гости сочувственно завыли, но наседать перестали, пока ни наступило время тоста. Пили за здоровье и благополучие. Элайза расчувствовалась, словно была в кругу семьи; её супруг, благо отсутствовавший, наверняка, смутился бы, увидев эту картину. Элиасу насилу впихнули в руки бокал, призывая выпить вместе со всеми, дабы не обидеть госпожу. Он судорожно открещивался, внутренне понимая, что слушать его уже не станут.
- Попытайтесь пересилить себя, - Регон чуть задел Элиаса локтем, обращая на себя внимание.
- Я бы с радостью. Вот только само нутро отторгает...
- И что же в этом жалком бокале такого? Да, из него, наверняка, пили другие люди, но они ничуть не отличны от нас с вами.
- Вы определённо правы. Спорить не стану, но всё же... - Он тяжко вздохнул. - Знаете, а ведь этот "жалкий" бокал старше нас вместе взятых. Не находите интересным?! Его привезли из дальнего северного уголка страны во время сражения на Кейском море под Эйксом. Порт тогда был перекрыт, и корабль еле удалось пришвартовать к заросшему берегу... Чего только ни было на борту! И всё это нещадно бросали на грязный, чёрный от пепла песок в надежде сбыть на ближайшем рынке. Потом бокал долгими месяцами пылился на чердаках, полках и трельяжах; служил мишенью в разгар весёлых застолий, таил самые сокровенные желания дам, был свидетелем предательств, мало того, становился их орудием.
- Увлекательная история, конечно... - Произнёс Регон, отвлечённо глядя, как наполняют последние бокалы и гости вновь подступаются к столу. - У меня аж песок на зубах заскрипел, а я и глотка не сделал.
Звон, радостные возгласы, шум были встречены полной растерянностью. Элиас почувствовал, как внутри всё сжалось, поглощенное волнением; зажмурился в попытке пересилить себя.
Странный вкус. Моря, солёной воды, цветущей, будто на носу конец июля; ванили, которой так щедро посыпают выпечку, лёгкой, застывающей на губах; пепла, оставшегося от бумажки с желанием, каким обычно щедро сдабривают всё, что только попадается под руку. В конечном же итоге прорезался настоящий вкус напитка — горько-сладкий, дурманящий и тягучий.
Но минуты наслаждения были коротки. Всё бешено заклокотало и сжалось, тело стянуло в едином спазме. Души рванулись в стороны, словно от пламени, сталкиваясь и смешиваясь друг с другом, обернулись тошнотой и немощью. Элиас поспешил к выходу из залы, зажав рот обеими руками, вырвался наружу, жадно глотая терпкий осенний воздух. Регон последовал за ним, холодно и скупо реагируя на волнение гостей, нарочито громко хлопнул парадной дверью, отсекая излишние хлопоты.
- Знаете... - Он с лёгкостью отыскал глазами юношу. Тот расположился на ступенях лестницы, склонив голову так, что тени полностью скрывали черты его лица. - Вы — сильный человек, ей-Богу! Будь я на Вашем месте, давно сошёл бы с ума. Не вынес бы.