- Вывезти из страны? - Поначалу Регон побледнел, затем его бросило в краску, а после на лице застыло каменное, непроницаемое выражение, какое извечно сопутствовало его при принятии решений.
- Времена монархов прошли. Я чувствую это. Все чувствуют. - Не без грусти сказала она, задумчиво перебирая шаль. - Нас истребят. Всех до единого. И это справедливо в какой-то мере, потому как неизбежно. Всякое изменение в Кайрисполе случается только через перевороты, гражданские войны и кровопролитие. Я хорошо усвоила это, оттого и ненавижу Кайрисполь, пожалуй. Я не хочу думать, что моя смерть принесёт больше пользы, чем жизнь; не хочу приносить себя в жертву стране, которая не сумела ничего дать мне при жизни. Лишь брала, брала и брала. - Она пожала плечами, посмотрела на Регона так, что тот сумел поймать в её взгляде чувство вины. - Вы многим рискнете, если решитесь помочь мне. Я знаю это и ценю как никто другой.
- Мне нужно подумать, - он поспешно развернулся, ринулся к двери размашистым шагом, как вдруг Ленор поймала его за руку.
- Возьмите, - сказала она, протягивая ему письмо, - здесь всё то, что я не смогу сказать Вам сейчас и, вероятно, когда бы то ни было.
Он молча принял письмо; она всё ещё сжимала его запястье, словно страшась чего-то. И Регон никак не решался вырвать руку, да и не желал того. Они молча взирали друг на друга во тьме комнаты, пока нечто внутри ни сказало «довольно»; тогда и нашли силы быть дальше. Триаль сбежал по ступеням в залу, не слыша окликов, опрометью бросился в сад. Пальцы сами собой развернули смятую бумагу, а глаза скользнули по строчкам...
XVI. Сломанные крылья
«...Марк Годфри – король Эльзерии, будучи пятым в порядке душ, считался величайшим воителем средь властвующих лиц того времени. Он жаждал объединения Северных земель, посвятил этой идее свою недолгую жизнь. Уже к тридцати годам он подчинил себе только-только зарождающиеся Лиронию и Кайрисполь, лежавшие на пути к его главной цели – Ла'Эльской Империи, богатейшей средь тогдашних держав. В момент взятия её столицы король был сражен саблей предателя и погребен, как полагалось воинам, на поле своего последнего сражения...»
_________
«Моё письмо к Вам сочли бы неприличным. Последнее время я всё чаще задумываюсь над тем, почему там, где начинается честность, тотчас с неба обрушиваются рамки приличий? В какой момент наше общество осудило искренность, сделав её привилегией слоев низших, выходцы из которых по определению глупы и необразованны? Другим же это непозволительно. Вот Вам пример тому, явный и без прикрас. Мой старший брат, Август, лжёт всюду и без устали, начиная со слов о своём хорошем самочувствии по утрам, заканчивая тем, как ловко он скрывает истинное положение дел в стране. И за первое, и за второе он видится всем истинно умным и благовоспитанным. Чего не скажешь о младшем моём брате – Рафаэле. Он привык быть настоящим и искренним в каждом взгляде и помысле своём; ему незнакомо притворство, скрытность, а в существование лжи во благо он не верит и вовсе. И за то считают его чуть ли не блаженным, относятся к нему со снисхождением и видят искренность его блажью. К чему это я? – Если Вы, прочтя моё письмо, сочтёте его глупым и неуместным, а меня осудите, то будет в порядке вещей. Я просто хочу быть честной с Вами, как с самой собой в моменты слабости. Позволите ли мне? Откроетесь ли? Поверите ли?
Рядом с Вами, Регон, я чувствую себя привольно. Будто всё мирское вмиг оставило меня, а пустые суеты отлегли от души. Я говорю с Вами, и жизнь видится мне иной: размеренной, упорядоченной, ясной, подобно стеклу, готовой подчиниться человеческой руке, будь она хоть самую малость умелой. В обыденной картине мира для меня всё хаотично, беспривязно, малопонятно; я извечно пытаюсь ухватить нить собственного существования, будто бы оно живёт в разделе со мной, противостоит мне. С Вами же борьба иссякает, возникают новые смыслы.
Знаете, я отнюдь не романтична. Не хочу, чтобы Вы обманулись во мне. Оттого и не пишу про высокие чувства, что заставляют сердце бешено колотиться в груди, а дыхание сбиваться. Не пишу, потому как не чувствую того и не думаю, что почувствую когда бы то ни было. Впрочем, мне думается, что "любовное чувство" глубже сердца, не напоказ, не рвётся оно сквозь громкие фразы и не лежит на чьих-то устах мёртвым грузом. Любовь нема, как странница в нашем дремлющем мире. Любовь слепа, как глубокий старец, сумевший познать то, чего не различить зрячим. Но любовь уверенна, без тихого шёпота и придыханий, без томлений в ночи и бессонницы, от которой нескончаемо ноет голова. Спокойствие, тихая радость и уверенность – вот три кита, на коих зиждется чувство любви. Но то лишь моя картина.