Сейчас, "слагая" это письмо к Вам, мне вспоминается день из моего раннего детства, когда я нашла в саду крохотного птенца со сломанным крылом. Отец просил меня быть осторожнее с бедняжкой, не хотел, чтобы я ещё больше навредила ему. Так вот я чувствую себя той самой птичкой, теперь в Ваших руках. Смерть для меня неизбежна, однако же, дайте мне шанс! И прошу Вас, будьте осторожны... Не сломайте мне и второе крыло,
Вечно Ваша, Ленор».
– Чёрт! – Регон выругался вслух; тело внезапно обмякло, и он опустился на ступени, заслонив лицо обеими руками, словно страшась, что кто-то разглядит выражение, озарившее его черты.
– Вас тяготит моё чувство? – голос Ленор, глухой, но на удивление ровный, холодом ударил в спину. Триаль чуть повернул голову на звук, разглядывая тёмный силуэт в лучах сотни горящих свечей, неторопливо произнёс:
– Как камень на шее, – сказано было честно, как она и хотела, но стоило ли оно того?
– Так сбросьте его...
– Не могу, – на выдохе отозвался Регон, – иначе он затянет на дно Вас.
Свет целиком поглотил силуэт Ленор. Триаль слышал степенно удаляющийся звук её лёгких шагов, всё больше походящий на стук капели по таящему снегу.
Вот только зима в душе была в самом расцвете, прерванная короткой оттепелью. О весне речи и не шло.
Регон поднял глаза, наслаждаясь тишиной ночного сада, внезапно для себя различил в паре метров знакомую фигуру. То был Элиас, стоящий подле кого-то, спокойно внимающий чужому голосу...
____________
– Я бы очень хотел думать, что "до" — это был не я; что "до" я был, будто во сне или вовсе не существовал. Однако же... — Фабиан отпил вино прямо из бутылки, поморщившись не от горечи спиртного, а от той, что застыла на его собственных губах. — Будете? — он протянул Элиасу бутылку так, что юноша не сумел отмахнуться.
Казалось, этот жест являлся свидетельством наивысшей степени открытости; если посудить, в светских кругах "отпить из одного горла" никто не предлагает, да и Регон говорил, что это неприлично, мол, такое могут позволить себе лишь редкостные пьянчуги, но на тех стоило бы закрыть глаза, хотя бы из жалости. А жалость – благодетель. Женская и примитивная, правда, но коли мужчина жалостливый, судить его не станут. Фабиан и жалость в одном ряду не стояли. Глядя на него, в душе рождалось чувство зависти, неосознанное и крайне жгучее. А возникало оное потому, что юный господин Тайфер имел всё, при том не прилагая никаких усилий; он родился, обладая тем, к чему люди тщетно стремились весь свой жалкий век и, кажется, тяготился этим. Не знал он цену и качествам, которые даровала ему природа; ум его гнил, благочестие умерло ещё в зародыше, а чувственность и восприимчивость к общечеловеческим ценностям дремали в обнимку на завалинке разума.
Элиас неуверенно поднёс бутылку к губам, чувствуя, как бешено пульсирует кровь, попытался сделать один крохотный глоток, после чего тошнота захлестнула его волной. Души с шипением рванулись наружу, жадно впиваясь в остатки чужой сущности; юноша поспешно отдернул бутыль, дыша нервно и сбивчиво, стараясь не проглотить язык от обрушившегося на голову голода и желания поглотить яркую, трепещущую душу Тайфера, всюду оставляющую свой уникальный след.
– А Вы совершенно не умеете пить, господин Ревиаль! — Фабиана позабавила представшая глазам картина.
Элиас хотел было объясниться, но вовремя опомнился.
— А Вы, знаете, господин Ревиаль, нет никакого "до" и "после", — продолжил свою тираду Тайфер. — Моё "до" настигло меня и в "после", и в "после-после", и в каждом моём дне дальше непременно будет, ибо есть только "до". И правда есть лишь в нём. Наша жизнь не делится на два, случись что-то значимое. Жизнь – не кусок мяса. Это основа. Кость. Каркас. Нечто неприкосновенное. Сломай его — рухнет и остаток.
— В таком случае, Вы обрушили мои надежды, — отозвался Элиас, всё ещё державшийся поодаль.
— И как же? — Фабиан поджал губу, и лицо его приняло выражение то ли жалостливое, то ли высокомерное.
— Я искренне надеялся, что в жизни моей наступит момент, когда всё в один миг переменится, станет в разы лучше, а то, что было "до", исчезнет.