— Глупость какая! Не полагайтесь на случай, господин Ревиаль, рискуете остаться в дураках.
— Но случайность решает!
— Случайность – это Бог. Для тех, кто искренне верит в её существование, она есть и властвует; для тех, кто верит в то, что видит, её нет. С точностью сказать можно лишь то, что всё и всегда решают люди. А люди — это единая масса, подчиненная чему-то одному, чёткому и ясному, отнюдь не мифическому. И возникни в Вашей жизни случайность, наверняка, объяснение ей найдётся, а стоять за ним будет людская воля.
— А в существование справедливости Вы верите?
Фабиан нахмурился, скосил взгляд, после чего тихо произнёс:
— Не знаю, честно... Чтобы понять это, надо бы определить, что значит "справедливо", а это для меня уже сложнейшая задача. Кто-то скажет, что в его основе лежат нормы морали, но в наше время они столь размыты, так что неимоверно трудно определить, в чем состоит их природа. Вот такая замкнутая цепь... Много вопросов, но ни одного точного ответа. И оно всё так... в человеческой жизни. Неясно. Неточно. Словно кто-то сделал за нас набросок нашего же существования, но забыл оставить краски. А без них картина расплывчата, безлика, и каждый, кто глядит на неё, видит что-то своё, отличное. И я всё ищу подходящие краски... А Вы?
— Живу по наброску, — глухо произнёс Элиас, ощущая лёгкое помутнение и слабость.
Внезапно из-за спины возник Регон. Он молча потянул юношу за собой, натужно не замечая присутствия Фабиана и стараясь не смотреть в его сторону. Элиас среагировал заторможено, не сразу сообразив, что произошло, когда же сумел вырваться из оков мыслей, сад остался позади, а сами они поднимались в дом.
— Нам надобно уехать, — буркнул себе под нос рачитель, заметив негодование во взгляде Элиаса.
— Но я хочу остаться! — тот упёрся, намеренно цепляясь носами ботинок о ступени. — Вы прервали меня! Разве Вы не видели?! Я говорил с господином Тайфером!
— А я просил Вас не связываться с ним! — вспылил Триаль; грубо, как котёнка за шкирку, схватил юношу за ворот фрака, толкнул в залу поперед себя. — И вновь повторюсь: нам надобно уехать!
Ревиаль вцепился обеими руками в дверную раму, тем самым преградив Регону путь. Впрочем, тот мог бы обогнуть дом через сад, но покинуть госпожу Ла'Круэль, не попрощавшись, было бы крайне невежливо.
— Мы могли бы остаться здесь на ночь. Не думаю, что нам откажут.
— Мы не можем медлить! Завтра вечером нам нужно прибыть ко двору!
Элиас опешил. Поначалу он и вовсе не понял значения этих слов, но запоздалое осознание настигло его и чуть было не подкосило.
— Что Вы хотите сказать?! — голос его дрожал, глаза потухли, теряясь за тенью тревоги.
Вот он! Тот самый момент, к которому Элиас готовил себя изо дня в день, то, чего так боялся и жаждал одновременно, — открытие сознания.
А жизнь только началась... Или ему показалось? И вот уже всё кончено.
— Ваш отец мёртв. Скончался сегодня утром, — заключил Регон холодно и безразлично. — Думаю, Вы и сами понимаете, что время исполнить Ваш долг перед страной и её народом настало.
Для Регона завтра наступало освобождение. Долгие пятнадцать лет бессмысленной тяжбы в изоляции и заточении наконец иссякли. Должно быть, радостно осознавать, что конец мукам настал, а вместе с ним наступила и новая жизнь, пришедшая на смену невзрачным будням в четырёх стенах с безумцем.
— Я. Хочу. Остаться. — Звучало теперь куда шире.
Остаться "в жизни". В этом мире, каким бы он ни был. Быть никем, да и пускай! Пускай! Вот только нить ясности не отпустить бы ненароком.
Показали жизнь – так дайте вкусить её целиком!
Решили быть гуманными — так будьте таковыми до конца!
Но то звучало лишь в голове. В этой жалкой, ненавистной Элиасу черепушке, трещащей от десятков и сотен таких же мыслей и ещё пятнадцати ненавистных душ, которые так и гудели от ликования, прожигая барабанные перепонки.
Регон холодными пальцами вцепился в руку Ревиаля, силой потащил его за собой. На ходу он умудрялся обмениваться с присутствующими прощаниями и пожеланиями, извечно до боли стискивая при том предплечье молчащего Элиаса. В один из таких моментов тот резко дёрнулся, выхватив бокал у безликого студента, весь вечер вьющегося вокруг Николь, плеснул вино в лицо Регону с криком:
— Не трогайте меня! — отшатнулся, чувствуя на себе с десяток ошеломленных взглядов.
Музыка стихла, шёпот степенно опал, как осенняя листва, чтобы вновь затрещать с большей силой. Лицо Регона осунулось; он отер его рукавом фрака, сдирая с себя остатки приветливости и доброжелательности; губы его съехали набок, плотно сжатые и дрожащие от напряжения, глаза тускло поблескивали из-под нависших век, морщины на лбу, что только начали вырисовываться, заострились, при том брови лежали прямо и спокойно, отображая его непоколебимость и твёрдость намерений. Он, видимо, предвидел трудности, но нисколько не продумал действия при них.