— Я буду ждать Вас в экипаже, — тихо сказав это, он поспешно покинул залу.
Среди встревоженных произошедшем лиц Элиас заметил Фабиана, стоящего поодаль ото всех, но наблюдавшего с неподдельным интересом и недюжинным вниманием. Он как-то горько улыбался, будто в его помутненном алкоголем разуме эта сцена нашла особое место, задела нечто личное. И вместе с тем в его взгляде читалось непонимание, точно он всё прекрасно знал и видел насквозь, но отказывался принимать.
Или Элиасу показалось?
Экипаж ожидал его за воротами усадьбы, тёмный, практически сливавшийся с ночным пейзажем. Дорога предстояла короткая: пара часов пути и его вновь скуют родные стены. Впрочем, они его и не отпускали.
Регон за время пути не проронил ни слова; Ревиаль страшился смотреть на него, когда же всё-таки бросал невольный взгляд, то тело сковывал ещё больший страх, но теперь уж самого себя. В памяти всплыло вино, невольно подвернувшееся под руку в тот ненавистный момент. Элиас не посмел бы сделать это! Ни в коем разе! То был не он! Но кто же тогда? Души молчали.
Мира не спала, когда они прибыли, стояла у порога, сжимая фонарь окоченевшими от холода пальцами. Она будто чувствовала неладное своим чутким женским сердцем, не докучала Регону моралями, послушно отдала ему ключи и растворилась во мраке коридора. Рачитель долго самолично запирал двери, и Элиас с тревогой наблюдал за сим действием, ощущая свою негласную обязанность присутствовать при том, ожидая разрешения, чтобы удалиться в опочивальню.
— Думаю, Вы понимаете, что за содеянное отправитесь в Зеркальную комнату, — холодно произнёс он, стараясь не глядеть на юношу.
В Зеркальной комнате Элиасу приходилось бывать лишь дважды. В первый раз он сбежал из усадьбы в погоне за лучшим будущим, во второй намеренно разбил любимый сервиз Регона. Оба эти случая были отмечены, как нечто недопустимое, отвратительное и непременно требующее наказания наивысшей степени строгости. Для этого и существовала Зеркальная комната, пожалуй, лучший способ устрашения и худшая кара...
— Но... — слова, некогда верные помощники, не шли.
— Идите! — Триаль демонстративно одернул собственные руки. — Идите! Вы ведь и сами можете.
Но ноги окаменели. Элиас стоял смирно, губы его изредка подрагивали, глаза впились в затертые плиты пола.
— Вперёд! — Регон повысил голос, переходя на крик, толкнул юношу в спину так, что тот от неожиданности чуть ли не упал. — Не хотите?! Ну давайте же! Поведайте мне! Мне действительно интересно!
— Это было лишним...
— Что?
— Я не хотел обливать Вас вином. Это было лишним.
— А что же тогда Вы хотели? — его некогда спокойно лежащие брови неестественно изогнулись.
Элиас молчал и, когда Регон попытался силком протащить его через весь первый этаж к самым дверям Зеркальной комнаты, рванулся в противоположную сторону. Через секунду его тяжёлые ботинки уже стучали по скрипящим ступеням лестницы; в голове сновала одна и та же мысль, сплошной паутиной оплетающая разум: "Бежать! Бежать! Бежать!". Толком и не знал куда, но тело и дух стремились в поиске неведомой свободы и спокойствия, толкали на необдуманные поступки.
Дверь его спальни не поддалась: оказалась запертой. Комната Регона же стояла нараспашку, и Элиас, недолго думая, влетел туда, хлопнув дверью. Пальцы скрупулёзно провернули крохотный замок, стукнули задвижкой, причём очень и очень вовремя. В тот же момент в дверь последовал глухой удар, заставивший всё существо Ревиаля содрогнуться.
— Открывайте! Не дурите! Немедленно! — Вслед за громогласным призывом раздался звон ключей: Регон тщетно пытался вспомнить, какой же из них подходящий. А после и этот звук затих.
Элиас огляделся, нервно сглатывая скопившуюся во рту слюну, осознал, что впервые находится в опочивальне рачителя. Странное то было место, полупустое, словно бы необжитое, выдержанное в блеклых, мало различающихся меж собой цветах, сливающихся в единую серую массу, образующую безликие стены, безликую мебель и безликие предметы быта. Их хозяин, как подумал бы всякий, впервые очутившийся здесь, должен быть под стать этим вещам — такой же пустой и незапоминающийся. И Регон намеренно погружал себя ежедневно в эту смесь скуки и однообразности, иссушая в себе свежие течения жизни, существуя по неясным юноше принципам. К чему? Зачем? Элиас был близок к ответу, ведь ключевой его предмет давил и на него самого – давил руками Регона, осуждающими взглядами гостей, поверхностными суждениями и колкими замечаниями. И это "что-то" именовалось "обществом", чем-то большим, в глазах Ревиаля, тяжелым, расплывшимся до несуразных размеров, готовым поглотить каждого, кто только ступил на тропу жизни, потому как "быть" без "общества" нельзя.