Зеркальная комната. Её название было отнюдь не случайно. Она целиком и полностью состояла из зеркал; здесь не найти ни окон, ни голых стен, ни мебели. Ничего. Лишь десяток стеклянных плит, скреплённых меж собой в единый пласт.
Элиас запрокинул голову, ложась на спину; с потолка на него взирал Хенрик Ла'Эльский, самодовольно усмехаясь, уголки его сухих губ истерично подрагивали в такт рваному хохоту. Юноша вскочил на ноги - души поднялись следом, одна за другой, окружили его.
- В такие моменты мне кажется, что ты - моё отражение, - медленно произнёс Делрой, делая шаг вперёд, в то время как Элиас попятился в другой конец комнаты. - Мне жаль тебя, честно. Твоя жизнь такая бессмысленная и нелепая, ей-Богу, как у зверька. Бегаешь, снуешь, возишься, в конце концов, мрешь... И всё непонятно для чего. Что - был, что - нет. Всё одно. Всё бессмыслица. Но я исправлю это! - в его глазах зажегся странный огонёк. - Стоит тебе только открыть сознание, как вся твоя жизнь преобразится.
Внезапная перемена в Делрое удивляла; в его голосе сквозила радость, неживые черты отмерли, словно лёд, пронзивший их, тронулся, высвобождая то, что покоилось в земле долгие годы; притом он дрожал всем телом, и неясным оставалось произвольно ли движение это. Он рассыпался в обещаниях, даруя надежду на то, что лучшие дни ещё впереди, однако же не стоило верить его словам. Юноша точно знал: для Элиаса Д'артагнана конец наступил семнадцать лет назад, а у Элиаса Ревиаля не было шансов: его приговор подписали ровно в тот момент, когда погребли первого. И Элиас чувствовал. Чувствовал, как его тело прощается со старой душой, принимая в себя что-то куда более древнее. Но, несмотря на неизбежность этого исхода, в лице Винса нельзя было различить торжества или уверенности. Страх, трепет и тревога - не более того. Он будто в первый раз в своей бесконечности сомневался в собственных силах, стоя перед человеком, готовым добровольно отдаться судьбе; он дрожал перед юношей, которого презирал и видел слабым; он молил о мире загнанную в угол жертву, как если бы палач просил милости у приговорённого к смерти. Он боялся Элиаса.
Почему? - Ревиаль не находил ответа ни в себе, ни в собравшихся вокруг. Души немо глядели на него, не вереща и не перешептываясь, не пели они былых песен, не бились о стенки его сознания, не душили изнутри - ничего из того, что могло потревожить его.
- Кайрисполь - страна Делроев. - Заключил Винс. - Даспир возводили ещё при мне. Моими руками. Время Д'артагнанов прошло, да и не должно было наступать. Им не место у власти.
- В таком случае, мне не место тоже, - Элиас наконец нашёл в себе силы хоть что-то ответить.
Лицо Делроя исказилось больше прежнего; ни с того ни с сего прорезалась широкая улыбка, глаза распахнулись, озаряясь ещё большим блеском.
- Нет, - протянул он так, что хриплый голос задрожал от натуги, - нет! Ты не Д'артагнан. Ты и сам это знаешь.
- Ошибаешься!
- Они отринули тебя! - И вновь он ожесточился.
- Да, это так.
Ком подступил к горлу - зудящий, тошнотворный ком застоявшихся эмоций, что, словно гнилая вода, тух внутри, извечно напоминая о себе. На него мухами слетались проблемы, плодились подле него, порождая одна другую. И Элиас хотел выплеснуть всё до последней капли. Очиститься.
- Они лишили тебя имени!
- Да, это так.
Слабость подобна грязи: забилась под одежду, зудела, впитываясь в кожу, срастаясь с ней в нечто неразделимое. И жизнь без неё забывалась, становилась сном, мечтой или похмельем, приятным, но слишком далёким от безжалостной реальности.