- Они заточили тебя здесь!
- Да! Это так!
Жалость к себе более не имела в нём места. Слишком много эмоций, ярких, затмивших собой упрямый прошлый мир, ломящийся напропалую и во всём стремящийся властвовать. Но Элиас не желал чувствовать его. И двери оказались закрыты. А тот бился и бился, ломал и крушил самого себя, становясь ещё более уродливым и неприметным.
- Они лишили тебя жизни! Всего, что бы ты мог иметь!
- И это правда! Правда!
Сквозь пелену слёз мир казался совсем иным. Настоящим. Миром чувств и переживаний. В нём не было ни одной чёткой грани, зато красок, сливающихся меж собой, великое множество. И Фабиан оказался неправ, когда утверждал, что с рождения нам дан лишь набросок. Нет! Ни наброска, ни красок... Даже полотна - нет! И мир Элиаса возник именно тогда, на руинах его прежних попыток возвести хоть что-то. Мелкий, незатейливый, но свой.
Души размылись. От них остались бессмысленные оболочки - Элиас отказывался видеть их своим отражением; всё так же ярок и чёток оставался лишь Винс Делрой.
- Они сделали тебя никем! - рявкнул он, вскипая от ярости.
- Да, - юноша вновь согласился. Легко и безболезненно. - Они сделали меня мной. Я есть я. И я - никто. И вы все, такие, какими я вижу вас сейчас, тоже никто. Мы - никто. Но... В моей жизни всё ещё поправимо.
- Мной, - коротко отозвался Винс.
- Нет. Не тобой. И даже не теми, кто приговорил меня к смерти. Мной и только мной.
- О Боги! Как ты глуп и наивен!
- Пусть даже так!
- Послушай! - эти слова заставили Элиаса в очередной раз отступить, Винс шагнул ему навстречу. Именно в таком порядке. Не иначе.
- Я не желаю!
- Послушай!
- Я не хочу... - юноша схватился за голову, зажмурившись и зажав уши.
- Я в твоей голове, - усмехнулся тот, - неужто эти годы тебя так ничему и не научили.
Комната медленно двинулась под ногами, завертелась с бешеной скоростью. Души слились в одну серую полосу, пронзившую помещение насквозь, исчерпались окончательно. Стекло заскрипело, побежало сетью глубоких трещин и... Лопнуло. С глухим, протяжным хлопком обдало волной застоявшегося воздуха. Одно за другим зеркала разлетались в щепки, казалось, что кто-то бил их собственными руками, вырываясь наружу; дробил их в мелкую блестящую крошку, точно снег, ледяной и обжигающий. Осколки летели отовсюду, градом обрушились на голову. Элиас прижался к полу, который вмиг тоже покрылся трещинами, задрожал. Загромыхал. Зеркальную комнату окатило новым ударом.
- Я брежу! Брежу! - Ревиаль всё пытался перекричать оглушающий шум. - Брежу, черт возьми!
Внезапно рухнула тишина. Прямо в руки. Мертвая птица-тишина с простреленным крылом.
Элиас распахнул глаза. Комната предстала такой, какой и была прежде, - целой. Однако душ больше не было; из десятка зеркал на Ревиаля испуганно глядел один и тот же незнакомый бледный юноша с глубокими серыми глазами. Элиасу никогда не приходилось видеть его раньше, и он долго настороженно вглядывался в него, ожидая, когда же незнакомец заговорит. И только после Элиас узнал в нём себя.
И мир вновь поплыл...
_________________
Фабиану не хватило места за общим столом. Впрочем, дело было не столько в месте, сколько в том, что никто из присутствующих не видел в юном господине Тайфере ровню себе. Ему выделили кресло в углу залы, чем он ещё больше оскорбился, после чего изъявил желание покинуть собрание; тогда Мэриам Мандейн настоял на его присутствии, демонстративно всучив ему какой-то измятый лист бумаги, велел записывать самое важное.
Конец службы при Мандейне близился. Фабиан превосходно справлялся со своими обязанностями, находясь, как и прежде, в расслабленном, полусонном состоянии; даже нехватка образования не мешала ему верно вести документацию. Однако же Мандейн не планировал растягивать их сотрудничество дольше своего срока пребывания на должности заместителя главы Имперского Совета.
"Ваши услуги дорого мне обходятся", - заключил он после коронации, и Фабиан согласился, хотя прекрасно понимал, что дело далеко не в деньгах. Истинную причину Мандейн озвучил немногим позже, на аукционе у госпожи Ла'Круэль, где под вечер отвёл Тайфера в сторону, чтобы обсудить последние растраты. Вино тогда произвело на собеседников кардинально разный эффект: Мэриама озлобило, а в Фабиане пробудило небывалое благородство вкупе со снисходительностью. Они долго спорили, сами толком не ведая о чём, перескакивая с темы на тему, затем первый вспылил и выпалил одну короткую, но премерзкую фразу... Под утро Тайфер не вспомнил её в точности, но ясно в разуме всплыли те чувства, что испытал он в тот самый момент; чувства, заставшие его врасплох и заставившие молча выйти из залы. Фраза эта касалась его самого и Элли; слухи об их романе разбухали, как тесто на дрожжах, всё больше и больше раздражая Мандейна. Он более не мог позволять очернять как своё имя, так и имя жены, всячески искал решение свалившейся на голову проблемы. Последние дни Фабиану не позволяли задерживаться в доме советника ни на минуту, работать отныне необходимо было, не выходя из кабинета, обедать отдельно ото всех. Элли, обычно поившая его чаем и с интересом расспрашивающая о делах мужа, старалась не пересекаться с нерадивым секретарем, даже уехала на пару дней к матери, лишь бы не доставлять никому проблем. Но слухи не прекратились. Зато кончилось терпение господина Мандейна.