- Ещё как. Вынесли... - Элиас с трудом расслышал самого себя. - У каждого на плечах свой долг. И каждый с гордостью должен пронести эту тягу сквозь всю жизнь, продлится она семнадцать лет или все семьдесят — не имеет значения. Мой долг, наверное, всего-навсего существовать. Существовать, пока кому-то это угодно. И умереть тогда, когда кому-то это угодно. Тяжесть моего долга несравнима ни с Вашей, ни с чьей бы то ни было.
- Какая глупость! - В ответ рачитель глухо рассмеялся.
Элиас вздрогнул от неожиданности, окончательно растерялся.
- Простите, я, наверное, приношу Вам сплошные неприятности. Сегодняшний вечер — один большой провал. Забыть бы его поскорее!
- На первый раз многое простительно. - Он уже хотел было вернуться в залу, как юноша вновь обратился к нему:
- Скажите, Вы злитесь на меня?! Только честно! Злитесь?! - Голос надтреснутый от волнения, дрожащий и звонкий.
- Будьте добры уточнить: из-за чего?
- Как же из-за чего... Из-за всего. Пятнадцать лет в изоляции с абсолютно чужим человеком — Ваш долг куда незавиднее моего. Каждый день, неделю, месяц и год — перед Вами одно и то же лицо. Даже когда выбираетесь в свет, вынуждены тащить меня следом. Терпеть меня. Будь я на Вашем месте, наверное, давно возненавидел себя. Что уж говорить, я и без того ненавижу. Так скажите, Вы злитесь на меня? Ненавидите?!
Регон тяжело сглотнул, с минуту молча смотрел в пол, после чего поспешно скрылся за тяжёлыми дверями.
"Он ненавидит меня. Терпеть не может", — эта мысль затмила прочие своей основательностью и тучностью, царила в голове весь оставшийся вечер. С нею Элиас и сомкнул глаза.
Почти.
Прошла, быть может, минута или целый час (в хаосе не разобрать), как вдруг сон прорезал чей-то пронзительный крик. Поначалу подумалось, что это не больше чем обманка, так хладнокровно подстроенная собственным разумом. Юноша долго вслушивался в застоявшуюся тишину, но единственное, что смог различить... музыку.
То была очень неуклюжая игра на рояле. Определённо. Но кому приспичило музицировать в столь поздний час — оставалось загадкой. Однако звуки становились громче и громче, навязчивее и навязчивее, въелись в самую подкорку.
Поспешно вскочив с кровати, Элиас выскользнул из спальни, с удивлением отметил, что Регон крепко спал, опрокинув голову на грудь. Трость покоилась у его ног, смятый фрак укрывал колени, чуть касаясь пола, блуза расстёгнута, ботинки аккуратно стояли у ножек кресла. На лице застыла полная безмятежность.
Юноша застыл в дверях, не решаясь подать голос, мысленно отбросил идею будить Регона, тихо выскользнул из номера. Застыл, прижавшись спиной к двери, с испугом уставился в зеркало, висящее напротив, откуда на него холодно и безразлично взирал Хенрик Ла'Эльский, некогда правитель Кельской Империи. Его худое, высушенное до костей лицо оставалось неизменным, какая бы эмоция ни настигала бы его обладателя; глаза еле выглядывали из-под широких, нависающих бровей, зияли дымчатыми провалами; фигура же в точности копировала положение Элиаса вплоть до сгиба пальцев, правда, несколько неуклюже и абсолютно непластично.
- Ужасно, не правда ли?! - Его сухие губы изогнулись в кривой улыбке, трещиной рассекли белесую кожу.
Ревиаль в непонимании вскинул бровь.
- Играет ужасно. Совершенно не чувствует инструмент. - Зеркальная поверхность исказилась, когда Хенрик попытался совершить собственное движение вразрез телу Элиаса. - Впрочем, ты тоже тот ещё неумеха. Ни слуха, ни таланта... И кто вообще загнал меня в тело такого убожества?! И эти короткие пальцы... Как ты вообще живёшь с этими обрубками?! - Его же пальцы были длинные, узловатые, со стриженными под мясо ногтями, отчего порой казались кривыми и обглоданными.
В отличие от остальных Хенрик любил говорить попусту, беспрестанно осуждать кого-то, браниться, жаловаться. Это позволяло хоть на секунду почувствовать своё влияние, побыть самую малость живым.
- Ну?! Скажешь, хоть что-нибудь? - Хенрик поморщился от недовольства. - Ску-у-учно-о-о! Смертельно ску-у-учно-о-о! Ты хоть представляешь, каково это — триста лет жить в чьей-то черепушке?! Впрочем, тебе и самому это предстоит: десятки и сотни лет смертельной скуки! - Звучало то ли сочувствие, то ли злорадство. Не различить. - Тебе мало осталось. Жить. Даже меньше, чем мне когда-то. А ведь я был в разы несноснее...
- Я не хочу ни слышать, ни видеть, ни уж тем более говорить с тобой! - Элиас сорвался с места, наблюдая, как отражение скользнуло следом, рвалось сквозь зеркала вдоль стен.