День, в который происходят события, первое декабря - первый день зимы. Ужасное, по мнению Элиаса, время, когда сад засыпает, оставляя его в одиночестве. Но теперь сад уничтожен собственными руками, а главные события жизни выпадают именно на зиму. Для героя это служит предзнаменованием, подтверждением правильности его поступков и необходимости продолжать бороться. И да, Элиас по-прежнему не знает, к чему идёт. В этом, наверное, есть его основная проблема.
На этом всё! Всем спасибо за внимание!
Часть вторая «Мы творим историю»: XVIII. Я ничего не хочу забывать
«Мы творим историю.
Здесь и сейчас собственными руками собираем мир по частицам, подобно богам воплощаем в реальность самые смелые мечты.
Мы рождены первыми. Первыми и единственными, даже не ведающими о существовании Бога. Мы дышим идеями и идеалами, забывая обо всем земном и немощном, погрязшем во мраке разврата и неведения. Нам чужды тяготы повседневной жизни - мы задыхаемся в ней. Мы боремся во имя лучшего будущего, забывая о боли и страхах, преградах и неприятии, превозмогая собственную плоть и пороки.
То и есть мы.
Истинное воплощение человеческого разума. Мы создали себя сами, познавая этот мир и покоряя его своей воле.
Мы творим историю. И всё будет так, как мы того пожелаем».
________
- Я больше не чувствую их. Совсем, - тихо произнёс Элиас, с минуту неотрывно глядя на собственные руки, а после резко подняв глаза на Регона.
Тот сильно изменился за минувшую ночь; до отъезда решился начисто сбрить усы, обнаружив, что те подпалились с левой стороны, практически полностью осыпались; под лихую руку попала и привычная глазу щетина. Регон помолодел в лице на добрые пять лет, однако свежий вид его омрачали отекшие от недосыпа глаза. Остаток ночи, после того как удалось потушить пожар в саду, рачитель провел за сборами вещей, тогда же помогал дворецкому грузить внушительный багаж в дормез, сновал и суетился, боясь позабыть что-то важное. Слова Элиаса пробудили в Регоне новую волну тревоги, он настороженно поглядел на него, машинально растирая зудящую щеку, тихо спросил, хотя и прекрасно знал ответ:
- О чём Вы?
- О душах, - с готовностью отозвался Ревиаль.
- Ради всего святого, Элиас, не морочьте мне голову! Я не хочу слушать Ваши бредни. Даже мысли не допущу, что в них есть хоть доля правды. А ежели не желаете ехать, то Вы прекрасно знаете, что не мне это решать. Нас ожидают!
Первый день зимы, белый и чистый, умытый талым снегом, ознаменовался трауром по Делмару Д'артагнану. Слух о его гибели разнесся по стране за считанные часы, и жители из каждого её уголка стекались в столицу, дабы преклонить голову пред гробом покойного императора. В Эйсбурге в честь этого события открыли единственный центральный выезд, где собралась добрая половина города. Хармс, ранее отосланный Регоном туда для разведки обстановки, с видом тоскливым и утомлённым рассказал, что на границе дежурят солдаты, пропускают далеко не всякого: только мужчин и только высокого статуса; спрашивают документы, осматривают багаж. Рабочих не пущают, как бы те не грозились устроить стачку; не боятся солдаты и грубой силы. Хармс с ужасом твердил одну и ту же историю о том, как один из них ударил по голове особо упрямую бабу, да с такой силой, что та аж на землю повалилась, не издав ни единого звука. Регон долго и озадаченно слушал его, хоть и бояться ему было нечего, а после вновь принялся перебирать вещи. Кажется, он находил в этом успокоение.
Элиас большую часть времени проводил подле зеркал, никак не мог поверить, что человек, стоящий напротив в отражении, и есть он сам. Незнакомец сей был странен: мертвенно бледен, к тому же щедро напудрен Мирой так, что казался и вовсе прозрачным; с круглыми, широко распахнутыми глазами, занимающими добрую половину узкого лица; с вострым носом и светлыми губами. Лицу этому совсем не шёл траур. Чёрный плотный фрак сковывал фигуру, делая её ещё более угловатой, воротник-стойка скрывал тонкую шею, упираясь в самый подбородок, а высокие брюки на подтяжках оголяли щиколотки, из-за чего становилось совершенно очевидно, что они малы Элиасу уже как год.
- Кого видите на сей раз? - поинтересовался Регон, заставший Ревиаля перед зеркалом. Тот поспешно отскочил в сторону, одернув полотно, тем самым полностью скрыв отражение.
Регон нечасто расспрашивал Элиаса о душах, а если брался, то никогда не выведывал детали, касаясь всего поверхностно и как бы невзначай, словно боясь задеть собеседника за живое.