- Так кого же Вы видели? - он повторил вопрос, видя в лице юноши замешательство.
- Себя.
- Неужто? - он нахмурился, готовясь к тому, что Элиас продолжит гнуть прежнюю линию, затем подошёл к зеркалу, резко сорвал полотно, ожидая увидеть по левое плечо, где стоял Ревиаль, пустоту, но вместо этого с удивлением уставился на отражение самого Элиаса.
- Я же говорил Вам. Души исчезли. Я больше не чувствую их.
Он всё надеялся разглядеть в Регоне хоть долю радости, но напоролся на стену из негодования и замешательства.
Триаль отпрянул.
- Совсем позабыл... Я ведь хотел попросить Вас помочь мне собрать лампу для сеансов. - Он поспешно сменил тему, но согнать тревогу с лица не сумел.
- А если не выйдет? - Элиас не намеревался идти у него на поводу.
- Что не выйдет?
- Открыть сознание. Что если всё останется так? Что если души испарились навсегда?
- Глупость какая! - Регон усмехнулся, но слишком наигранно и неловко, будто что-то надломилось в нём, заныло нарастающей болью.
И Элиас, глядя на него, ощутил, что произошедшая с ним перемена ничуть не радовала его самого. Тревожила. Казалось, что внутри него всё вмиг опустело, оставив после себя лишь оболочку-сознание. Непривычная тишина, ранее горячо любимая, безжалостно жгла слух; мысли, некогда бывшие в тени, стали чётче и яснее, рождали чувство стыда и раздражения; даже мир вокруг разросся, стал настойчивым и требовательным, старался всячески обратить на себя внимание. Тишина внутри и шум снаружи - Элиасу, застрявшему в новом состоянии, казалось, что мировосприятие "человеческое" ещё более невыносимо, чем то, которым он обладал до. Впрочем, не отпускал он и той мысли, что это дело привычки.
- Произошедшее временно, - Триаль утешал самого себя.
Элиасу было трудно предположить, что творилось в голове Регона, но он ясно понимал, какие бы переживания там ни таились, какой бы силы они ни были, он бы меньше всего на свете хотел стать их первопричиной; а учтя, что иначе и быть не могло, на душе становилось совсем скверно. Он больше не хотел доставлять Регону проблем; в памяти отдавались его обвинения, и Элиас с удивлением отметил их справедливость. Он действительно эгоист. И мало думает об окружающих. Впрочем, в его мире этих самых "окружающих" раньше, считай, не было. Не должно было быть.
Эгоист.
Элиас долго мусолил руки, ломая пальцы, а когда пришёл в себя, заметил, что на внешней стороне ладоней появилась алая зудящая сыпь. Он тщательно ополоснул руки обжигающе холодной водой, старался содрать злосчастные волдыри, но те продолжали разбухать и разрастаться. Один из них лопнул; Элиас зашипел сквозь зубы от боли. Из-за спины послышался стук в дверь: Регон напоминал, что им нужно поторапливаться. Кровь никак не желала останавливаться, хлынула с новой силой, тонкой сетью пронзив кожу. Элиас промокнул руки полотенцем, поспешно натянул белые перчатки, пару дней назад забытые им в ванной, выскользнул из комнаты. Регон что-то бормотал об их неуместности, пока они садились в дормез, но юноша сделал вид, что не расслышал его.
Через час они уже выехали из города, с легкостью преодолев охранный пост. Эйсбург остался позади.
Теперь навсегда.
_________________
На сей раз ехали через Сен'Бойль. Прочие дороги, ведущие в Даспир, за ночь замело снегом, и Регон решил не рисковать, предпочтя спокойный путь краткому.
В дормезе царил холод, так что каждый вдох-выдох обращался паром и болью. За окном туманом тянулись серые очертания домов, перетекающие в пустое небо. Элиас в задумчивости скользил глазами по страницам измятой газеты, то и дело поглядывая наружу; взгляд его цеплялся за облысевшие деревья, что даже усохнув, оставались единственным ярким пятном в общей картине.
- Простите меня, - внезапно для себя заговорил Регон; он не любил извиняться, даже когда совесть жгла, однако в тот момент чувство вины поглотило его изнутри.
- За что простить? - Элиас поднял на него глаза, словно ждал эти слова.
- За всё... За всё дурное, что я сделал Вам. За всё дурное, что сказал. А, поверьте, я многое говорил... Забудьте! Всё это... Забудьте.
- Вам не в чем себя винить!
- О, поверьте! Есть в чём! Я взял на себя слишком многое. Я решил, что имею право распоряжаться человеческой жизнью. И я сломал её. Не те, кто стояли за моей спиной и отдавали приказы... Именно я. Своими руками. Абсолютно не думая, что творю. Мне не жаль своей молодости, честно; мне куда больнее от мысли, что я лишил всей жизни Вас. - Он опустил глаза, тихо продолжил. - Пятнадцать лет назад мне сказали, что на мои плечи ляжет тяжёлая и важная миссия. Я мечтал быть героем, достичь того, о чём лишь грезило моё окружение, - признания, а потому, не думая, согласился. Мне было двадцать, когда меня доставили в Вашу усадьбу, сообщив лишь, что мне предстоит встретиться с человеком великим, своего рода пророком, и провести подле него столько, сколько будет необходимо. Я ожидал в зале, с замирающим сердцем и трясущимися поджилками, когда горничная внесла Вас, двухлетнего ребёнка, болезного, вечно рыдающего, ничуть не оправдывающего моих мечтаний и ожиданий. Мне сказали, что кормилица рано оторвала Вас от груди, потому как полагала, что вскармливает дитя самого сатаны; она боялась смотреть Вам в глаза (на тот момент совсем белые), молилась всякий раз, когда Вас приносили ей. На седьмом месяце у неё закончилось молоко, и она спешно покинула усадьбу. Домашние боялись Вас не меньше, а то и больше. Никто не желал лишний раз брать Вас на руки, оттого, пожалуй, в свои два года Вы не знали ни единого слова; ни сидеть, ни ходить не умели. А я толком и не ведал, как обращаться с детьми. Мне потребовался не один год, чтобы понять, почему именно меня, ничего не смыслящего в воспитании детей, приставили к Вам... Первое время было очень трудно, а потом, наверное, я начал привыкать. Сдаваться и отступать не в моих правилах, особенно когда на кону стояло положение в обществе и карьера... Хотя, казалось бы, о какой карьере может идти речь в четырёх стенах с ребёнком на руках?! - Он усмехнулся, затем поник и с прежним выражением продолжил рассказывать. - К Вам, помимо меня, были приставлены пять нянек, не отходившие от Вашей постели ни на минуту, но ситуацию это не правило. Днями и ночами Вы, не переставая, рыдали, и я мечтал, что Вы не проснётесь однажды утром, не перенеся очередную болезнь. Мы все на это надеялись тогда.