Выражение лица Элиаса оставалось неизменно безразличным, словно он всё уже знал и не думал, что могло быть иначе.
- Первый месяц я не приближался к Вам, хлопотал по хозяйству, пытаясь привыкнуть к новому образу жизни и новым лица. Помню, как одна из Ваших нянек - Люси - пожалуй, единственная, кто действительно заботился о Вас, привела меня утром в детскую, как бы я ни сопротивлялся, положила Вас, захлебывающегося от слез, мне на руки. Странное было чувство. И страшно, и забавно, и волнительно... В тот момент, когда меня переполняли эмоции, Вы внезапно затихли. Люси со страхом говорила мне о том, что Вы слишком малы и легки для своего возраста, что слишком слабы и, вероятно, умрёте, простудившись или захворав в очередной раз. От неё я и узнал, что Вы - сын самого императора. И как бы стыдно то ни было признавать, это во многом смягчило меня. С того дня я стал больше времени проводить в детской, наблюдая за тем, как няньки возятся с Вами, а позже и сам невольно стал участником этой "возни". Первым словом для Вас стало моё имя. Тогда оно значило куда больше, чем могло за всю мою жизни. Целый мир. И он был против Вас. - Регон заслонил лицо руками, не в силах смотреть Элиасу в глаза. - Я мог бы оправдываться, уверяя, что всего лишь исполняю приказы, отданные мне свыше, но... Уже сам факт того, что я исполнял их, ужасен... Я говорил много отвратительных и лживых вещей. О мире, о жизни, о людях, о Вас в конце концов. Забудьте их все. Они не были предостережениями или желанием отгородить Вас от боли разочарования. В конечном итоге, лучше испытать его внезапно, чем жить, ощетинившись, в ожидании худшего... Так что... Забудьте всё! Это бредни. Не больше.
Элиас долго молчал, после чего резко отвернулся к окну, проговорил:
- Я ничего не хочу забывать.
И вновь в воздухе повисло молчание.
Ближе к полудню они остановились в ресторанчике на краю Сен'Бойля, чтобы отобедать. Пока Регон вкушал сёмгу, Элиас шатался по зале, рассматривая незамысловатые натюрморты, живо изображающие спелые ветви винограда в окружении резных приборов, глиняных чаш и серебряных бокалов. Изредка на полотнах появлялись иные предметы быта в весьма искаженной форме и виде, словно художник не придал им значения, торопясь перейти к написанию главного. Одним из таких предметов стала свеча, изображенная криво и размыто, совсем теряющаяся на фоне громоздкого бокала, сжатого не менее карикатурной непропорциональной рукой. Элиас долго думал, что стало причиной такой расстановки акцентов, задумчиво жуя кусок яблочного пирога (Мириной стряпни, данной ею в дорогу).
Тем днём ресторанчик пустовал. В воздухе стояла гудящая свежесть; официанты сновали, нанося последние штрихи в уборке. Один из них, совсем молодой и безусый, подавая Регону вино, проговорился, что приток гостей случается у них ближе к вечеру, когда звучит живая музыка.