Тогда Ленор отказывалась верить в его боль. Наверняка потому, что судила по себе. Ею самой весть о смерти отца была воспринята с ядовитой усмешкой. Весь последующий день она провела в приподнятом настроении, словно ей вмиг удалось отпустить всё обиды на этого ненавистного, убогого человека, так и не ставшего ей близким. Утром перед церемонией она даже отпускала едкие шуточки о нескончаемом трауре, охватившем страну и череде нелепых смертей, позволивших ей наконец выгулять чёрные платья, лежавшие в гардеробе мёртвым грузом. Но увидев усохший труп, некогда бывший её отцом, в окружении сотен горящих свечей и целого полотна цветов, Ленор похолодела и онемела от ужаса. Она подняла глаза на Августа, затем на Рафаэля, уткнувшегося носом в плечо старшего брата, и вдруг не нашла в себе силы вздохнуть. Она с ответной силой стиснула руку Августа; когда же он резко подался вперёд, внезапно ослабив хватку пальцев, Ленор невольно двинулась за ним. Благо, вовремя опомнилась, вернулась на свое место.
В дальнейшем она не раз удивлялась этому безгранично сильному человеку, некогда низко падшему в её глазах, но вновь обретшего былую высоту; в душе пробудилось удивление, а вслед за ним и гордость за брата - истинное восхищение его твёрдостью. Август не дрогнул пред огромной толпой, выстроившейся подле дверей храма, без запинки произнёс длинную, им же написанную речь о любви к отцу и тех годах жизни покойного, что посвятил оный правлению; не забыл упомянуть и горечь утраты, поселившуюся в его собственном сердце. Лицом оставался твёрд и холоден. Только скрывшись от сотен глаз, он посмел одной крохотной слезинке скользнуть за высокий ворот рубашки, но, заметив на себе пристальный взгляд Ленор, тотчас промокнул щеки изрядно измятым платком.
Первыми с покойным императором прощались члены его семьи и приближенные лица. Август со свойственной ему холодностью поцеловал отца в лоб, поспешно отстранился, уступая своё место дрожащей от испуга Ленор. Она, как то было положено женщинам, сухими губами мимолетно коснулась руки отца, чувствуя холод его кожи, судорожно перекрестилась. Рафаэль, шедший следом, разрыдался у гроба, так что девушке пришлось оттаскивать его в сторону практически силком; после он ещё долго стоял, прижавшись к её груди, наблюдая за тем, как советники произносят прощальные слова; те из них, что были особо набожны, тихо молились, со страхом рассуждая о ближайшем будущем. Затем последовали всевозможные тётушки и дядюшки, коих Ленор до сего момента видела от силы один раз в жизни; их многочисленные дети и внуки, прочий сброд в виде косвенного родства и давних знакомств. Цесаревна с тоской и раздражением наблюдала за происходящим, как вдруг в толпе появилось смутно знакомое лицо. Стоило ей чуть приглядеться, как она с удивлением различила Элиаса Ревиаля. Он был последним из круга приближенных лиц, пожелавших попрощаться с императором, и дольше остальных задержался подле его гроба; когда же Ревиаль отстранился, собравшиеся в сопровождении гвардии двинулись по лестнице на второй этаж храма, где проводились личные молебны императорской семьи и хранились памятные вещи предыдущих правителей. Толпа горожан тут же хлынула в общую залу. За спиной Ленор сомкнулись тяжёлые двери, отделившие "особых" гостей от простого люда.
Лестница оказалась крутой. Цесаревна пару раз споткнулась, прежде чем шедший позади Элиас вознамерился ей помочь. Она чуть опешила, когда он безмолвно придержал её под локти, пока она путалась в складках пышного платья.
- Благодарю, - тихо произнесла она, когда они вместе вошли в залу.
- Не стоит благодарности, - с полуулыбкой отозвался он. - Примите мои соболезнования. Пусть и запоздалые, но искренние.
- Скажите, - неуверенно начала она, не в силах была больше бороться с любопытством, - кем Вы приходитесь моему отцу? Прошу извинить меня за невежество, но я дурно сведаю в родственных связях. Хотелось бы знать.
С минуту он пусто взирал на неё мутными серыми глазами, затем поспешно развернулся, бросив еле слышное:
- Никем, Ваше Высочество, - поспешным шагом двинулся вглубь толпы.
XIX. Я просто не сумел выстрелить ему в спину
Элиас наивно полагал, что момент его гибели будет возвышенным и весь мир вмиг сосредоточится лишь на нём одном, остановится, дабы воздать должное его жертве. Но... Случилось обратное. Собравшиеся в комнате господа предпочли отрицать само его присутствие, не решались лишний раз глянуть на него, а если то случалось невольно, взгляды их были наполнены стыдом и волнением, страхом и непониманием того, как воспринимать сидящее напротив них существо. Да-да, именно. Существо. Никто не видел в Элиасе человека. Впрочем, он сам ощущал себя в новой роли весьма зыбко и относительно, словно былое мироощущение вот-вот вернётся, прогнав из его тела тревожность и лишние мысли.