- А с кем же мне, по-твоему, ещё говорить?!
- Мне нет до этого дела!
- Ты, ведь и сам окажешься на моем месте! А я когда-то был на твоём... Был точно таким же, как и ты: всем сердцем ненавидел этих жалких "старперов", роящихся в моей голове; не понимал, почему я обязан делить с ними своё тело, а после и вовсе пожертвовать им его; негодовал, не понимая почему мою жизнь обесценили, почему поставили меня ниже этих пережитков прошлого. А потом... - Минутно живое лицо вновь помертвело. - Потом я и сам стал этим "пережитком"... И захотел жить. Захотел чувствовать. Все, кто были до тебя верили, что их не постигнет та же участь, что и остальных. Все отвергали нас, ненавидели, думая, что раз жизнь теплится в их теле, значит, они и есть её хозяева. Но время и судьба всегда брали верх, лишая их всего. Сначала молодости. Потом сил. А затем и тела. И чем больше они брали, тем сильнее твои предшественники (да и я когда-то) привязывались ко всему материальному, тем больнее становилось, когда мир вокруг нас исчезал. Вернее... Мы исчезали из него... Когда окажешься здесь, среди нас, когда будешь тесниться в чьём-то теле, грезя о днях былой жизни, когда будешь ощущать час, как день, когда твой разум начнёт рассыпаться, и ты перестанешь чувствовать себя человеком, тогда ты пожалеешь, что отторгал нас.
Череда зеркал оборвалась. Голос в голове нарастал, заглушая собственные мысли. Так всегда случалось, стоило пропустить хотя бы один сеанс. Души начинали крепчать, затмевать сознание.
Элиас ускорил шаг, зажав уши и зажмурившись, мысленно пытался подавить навязчивый голос. Внезапной преградой возник чей-то силуэт, и юноша с силой задел его плечом, от неожиданности испуганно попятился к стене.
- Можно быть хоть чуточку осторожнее! - В свете распахнутой двери номера оформились черты Тайфера-младшего. Он, видимо, вышел, потревоженный шумом, тотчас столкнулся с его источником.
Русые волосы взъерошены, шёлковый халат нараспашку накинут поверх длинной белой сорочки, взгляд пустой и растерянный. Но куда больше внимания привлёк тот отрез комнаты, что невольно предстал открытым, а в частности старенький рояль, стоявший у стенки. Его крышка была поднята, пуф сдвинут на середину комнаты — явное свидетельство того, что ещё пару минут назад на нём играли очередную незатейливую мелодию. Аккуратный комод, изящный трельяж, высокая лампа на крученой ножке, тяжёлые дымчато-фиолетовые шторы — роскошь как для гостиничного номера. За такие "хоромы" брали, вероятно, вдвое больше, чем за те, что снимал Регон.
Взгляд зацепился за угол расстеленной кровати со вскопанным одеялом, край которого свисал, чуть покачиваясь от сквозняка, карябал плиты пола. А из-под его пышных складок торчала рука, безвольно застывшая над опрокинутым стаканом. Он колыхнулся под давлением неведомой силы, с треском покатился по полу.
Поймав взгляд Элиаса, Тайфер толкнул боком дверь так, что она практически захлопнулась. Полоса света истончилась, исказив помещение до неузнаваемости, иссиня-черные тени обрушились на голову, изнова погрузив коридор в полумрак.
- П-простите, - юноша поспешно извинился и уже хотел вернуться в номер, как вдруг Тайфер окликнул его:
- Погодите! - Его голос полностью соответствовал приятному облику: низкий, глубокий, бархатистый. - Прошу, передайте господину Регону Триалю извинения от имени моего отца. Нам очень жаль, что так случилось. Искренне надеюсь, что он найдёт в себе силы простить нас.
Элиас ненадолго замялся, глядя пусто и растерянно.
- Да... Разумеется. Конечно, передам, - произнес скомкано, впопыхах, ловя себя на стойком гнетущем чувстве.
Чувстве, что неизбежно окутало с головы до самых пят. Чувстве, рожденном под леденящем душу взгляде стеклянных глаз...
III. Обещанное будущее
«... Фредерик Пауэлл, шестой в порядке душ, предотвратил закат воистину великой Лиронии, но собственный избежать так и не смог. Его век был длинен, полон, замкнул чреду тех своих предшественников, что были в силах совладать с разумом, сумели покорить ненасытные души, в безумии отыскали вечную мудрость. Вся Лирония ликовала, одержав победу в затяжной войне с Кельской Империей, пока её «вождь» изнемогал в гордом одиночестве. Он не хотел представать слабым даже тогда, когда иссякли всякие силы. Не хотел подчиняться тому, что некогда породило его, а теперь, распознав брешь в его рассудке и немощь в его теле, отрекалось от него, отдавало его на порицание смерти. И он канул. Утонул в небытии чужого разума...»