Фабиана оглушил звук выстрела, и средь прочих делегатов он единственный остался недвижим, стоял как вкопанный, не смея лишний раз вздохнуть. Холод вдруг отступил, теряясь за нарастающим звоном в ушах, горячая кровь волной окатила тело изнутри.
«Тебе двадцать, Фабиан! Возьмись наконец за ум, пока я не сослал тебя, к чертям собачьим, на север с просветительской деятельностью», - пронеслись в голове слова отца, голос которого звучал, кажись, с того света, ясно и чётко, словно он был совсем рядом, здесь, по правое плечо. Юноша отмер, чувствуя, как всё его тело степенно приходит в движение, с трудом поднял глаза. Напротив высилась грозная фигура Тайфера-старшего с ружьём в каменной хватке синих пальцев.
- Это я... - губы Фабиана заледенели, язык онемел, мёртвым куском плоти лежал на нелепо отвисшей челюсти. - Я тебя сослал. На тот свет. - Он усмехнулся от правдивости сказанного. - И я больше не гневаю тебя...
В глазах зарябило, и уже чрез секунду он отчётливо увидел перед собой того же солдата, что и прежде. Тот кричал по-кельски; поток слов, совершенно неясный, бессмысленный, отчего хотелось смеяться до потери памяти, захлебываться скопившейся во рту слюной, что стопорилась в горле слизистым комом.
Новый выстрел вывел Фабиана из состояния транса. Пуля угодила в керосиновую лампу, разорвав её изнутри; огонь с хрустом вырвался наружу, перебросился на деревянный стол, а с него и на старенькие оконные занавески. Пламя разгорелось с необычайной мощью, и в его жаре Фабиан с удивлением различил искаженное напряжением лицо Хилера, сжимающего револьвер в правой руке и дипломат, некогда стоявший у ног Тайфера, подмышкой. Дэнзель и был виновником случившегося.
Солдаты рассеялись. Двое, на вид самые испуганные, кинулись прочь, не желая быть ни сгоревшими живьём, ни пойманными властями. Ещё трое отчаянно пытались затушить огонь, но тщетно. Лишь один оставался на прежнем месте, не сводя ни глаз, ни ружья с Хилера. Этот немой поединок взглядов и просчётов действий друг друга явно затянулся. Пламя нещадно пекло кожу, высвобождая из плоти неимоверное количество пота, водопадом струившегося по лицу и телу, но противники оставались недвижимы, точно не ощущали жара вовсе.
Гвардия вместе с Энриком уже покинула здание, двинулась в поисках подмоги, а Фабиан в нерешительности наблюдал за этим противостоянием, где с жизнью могли распрощаться оба, не прояви один каплю трусости.
Наконец затрещала крыша. Одна из горящих балок с грохотом обвалилась внутрь комнаты. Солдат в испуге отшатнулся, медленно опустил руку, принимая своё поражение; лицо Хилера, залитое багровой краской, секундно озарилось торжеством, как вдруг раздался третий выстрел.
Глухой.
Фабиан ничего не понял. Ему почему-то в голову ударила шальная мысль, что он вообще ничего не смыслит в жизни, как бы всё ни было глупо и поверхностно.
В карих глазах Хилера пронзительно звучал испуг. Фабиан слышал его, пускай мир вокруг стал совсем беззвучен, чувствовал его у себя под кожей свербящей болью.
Боль.
Она пронзила тело.
Даже вздохнуть не хватало сил.
Фабиан сумел победно улыбнуться Хилеру, но тот не спешил отвечать тем же. Он крепче прежнего сжал револьвер, с яростным криком выстрелил противнику в лоб. Солдат мешком осел на пол, и Фабиан с необычайной тоской отметил, что и его самого бессилие влечёт куда-то вниз, ближе к земле, к тишине и спокойствию. Туда, где нет давящей тяжести. Нет и самой жизни.
Только теперь, когда ноги его подкосились, он непроизвольно опустил глаза и с недоумением узрел своё простреленное плечо. Тогда-то Хилер и подхватил его под руки.
XXIII. Я не хочу знать себя
Фабиан пришёл в чувства далеко не сразу. Он ещё долго плавал в неком «смежном» пространстве, в попытке перешагнуть ту грань, что отделяла его от реальности. Он вслушивался в приглушенные звуки, доносившиеся откуда-то снаружи, из-за пределов черепной коробки, глухим, но непрерывно льющимся эхо; он двигался на ощупь и чем тоньше делалось пространство, отделявшее его от внешнего мира, тем мощнее становился поток воспоминаний и спонтанно рождённых разумом домыслов. Те, зачастую схожие с реальностью, отторгались им, пускай, и были порой слаще самых тайных мечтаний.
В бреду Фабиан внезапно обрёл спокойствие. Сквозь сумрак мыслей он ясно ощущал тепло нежных рук, стискивающих его ладонь; слышал вкрадчивый шёпот, проникающий, кажется, в самую глубину душу, в существование которой Тайфер теперь уверовал. Ему всё виделся ангел, склонившийся над его изувеченным челом, спустившийся с небес, дабы очистить его от дурных деяний, вознести в безоблачную высь, где нет ни боли, ни обид, ни зависти, ни ревности, ни уныния. Там он предстанет в новой, истинной форме, забудет о былых невзгодах, идя навстречу чему-то большему, недоступному для понимания простого смертного.