Но ангел не торопился открывать ему тайны мироздания, как и не жаждал вырывать его из оков земного существования. Он просто порхал поблизости, шелестя крыльями и рассыпаясь в неведомых речах, стремясь возродить его к прежней, убогой жизни. Когда Фабиан впервые открыл глаза, ангел склонился над ним, поправляя подушки у изголовья кровати. Крупные пряди его длинных русых волос приятно щекотали шею и щеки, источая сладкий ванильный аромат. Стоило божеству отпрянуть, как солнце ударило в глаза, заливая всё кругом ярким, слепящим до слёз и ряби светом, нимбом очертившим фигуру напротив. И только глаза чуть привыкли, как пред Фабианом предстала вполне себе материальная, далёкая от возвышенного и прекрасного Ленор Д'артагнан.
Она сидела на краю его постели, погруженная в свои мысли, а потому не сразу заметила, что он пришёл в чувства, но стоило их взглядам невольно соприкоснуться, как её опустошенные черты в секунду ожили.
- Как Вы себя чувствуете? - звучало с толикой усталости. - Врач только-только сменил Вам повязки, отбыл пару минут назад... Прикажете послать за ним?
Фабиан запоздало покачал головой, хотел было приподняться на локтях, но Ленор мягким движение рук остановила его.
- Вам велено лежать спокойно и беречь себя.
- Поберег и довольно, - произнёс себе под нос с явным недовольством.
- Лежите-лежите...
Он поморщился, почувствовав ноющую боль в плече, на выдохе спросил:
- Где я?
- Господин Дэнзель посчитал нужным доставить Вас в усадьбу под Эйсбургом, как только Вам оказали первую помощь и кельские власти позволили пересечь границу... Я прибыла сюда по его приглашению... Господин Дэнзель оговорился, что эта усадьба принадлежит вашему общему другу, Льюису Крофорду. Вам это имя о чём-то говорит?
- Разумеется, - услышанное приятно удивило его.
-... Он сказал, что здесь, вдали от городского шума, Вас никто не потревожит, и Вы быстро пойдёте на поправку. Я побуду с Вами ровно столько, сколько потребуется.
- Я бы не хотел доставлять Вам лишние хлопоты, - с этими словами он вновь попытался подняться, но боль железной хваткой сковала плечо, кипящей водой окатила тело; пришлось вновь беспомощно опасть на подушки.
- Не стоит переживаний, - она мягко улыбнулась, чего ни разу не приходилось видеть ему ранее.
Казалось, то была совершенно иная Ленор, во многом к нему смягчившаяся и ещё многое заведомо готовая ему простить.
- Будьте добры, позовите господина Дэнзеля. Мне необходимо переговорить с ним, - с просьбой обратился к ней он, наблюдая за тем, как умиротворенное выражение её лица сменяется озадаченным.
- Да, секунду, - и она торопливым шагом, отбивая каблуками туфель звенящую дробь, выскользнула из комнаты.
... Фабиан мог предположить, что отношения Хилера и Ленор не сложились в тот момент, когда они только завидели друг друга. Они оба с невероятной жестокостью и предвзятостью судили людей по внешности, однако вкусы и взгляды их разнились. Хилер отнёс бы цесаревну к категории тех женщин, которых стоит избегать и опасаться. В её походке и манере держать себя прослеживались твёрдость и категоричность, а черты лица говорили обратное, маня своей нежностью и аккуратностью. Именно на стыке подобного рода противоречий рождалось «нечто», делающее своего обладателя особенным. Особенно опасным. Дэнзель презирал всё то, что не укладывалось в его голове, предпочитая вычёркивать "исключения" из мирного течения дней, продолжать жить по прежним правилам.
Ленор, должно быть, тоже не нашла в Хилере ничего мало-мальски приятного. Судя по её словам и кругу общения, она искренне не любила людей, способных с первых секунд захватить всеобщее внимание, заполнить собою каждую щелочку помещения, протиснуться в самую глубину чужого сознания, не давая думать ни о чём ином, кроме как о них. Она слишком ценила себя, чтобы часами томиться мечтами о ком-то; слишком любила контроль, а потому ни в коем разе не допустила бы самой вероятности движения мира без своего участия. Она цеплялась лишь за тех, кто помогал ей совладать с жизнью, но никак не за тех, кто требовал отречься от целого мира в порыве мимолетной страсти. А Хилер любил, когда к его ногам приносили жертвы.
И вот, эти два абсолютно разных мира столкнулись где-то за дверьми залитой солнцем спальни, скрепя убеждениями и влача за собою целый воз принципов; столкнулись, рискуя сцепиться, загорись они секундной яростью...