И в этой суматохе, упадке моральных и душевных сил молнией средь грозового неба возник Льюис.
Впервые Август заметил его на фестивале, посвящённом дню Даспира. Часть гвардии задействовали с целью охраны императора; двадцать молодых людей, проявившие себя в последнее время, в лучшем виде - вычищенных ботфортах и блестящих на зимнем солнце мундирах - сопровождали Августа от порога дворца до центральной площади города. В их числе был и Льюис.
Занятно. Август не мог не отметить, что где бы ни появился Крофорд, всюду ему сопутствовало благоволение. Он будто был окружён мифическим ореолом любви и дружелюбия, отнюдь не соответствующим его деятельности и ряду убеждений. И несмотря на то, что внешне Льюис пребывал в нескончаемом потоке знакомств и общения, внутренне оставался отстраненным. Он не любил людей, и его аскетичность то и дело невольно выбивалась наружу. Многие тянулись к нему, не видя ни его пустого взгляда, ни отчужденности; он вообще редко погружался в чужие переживания, хоть и всегда был готов помочь, "существовал" где-то на поверхности, оставаясь вместе с тем в недосягаемости для всех. Ещё реже он говорил с жаром, куда охотнее берясь за дело, и никогда не давал повода усомниться в себе.
Портрет Льюиса не складывался.
Август глядел на него под разными углами, не понимая, как изначальный его облик может идти вразрез последующему. При том Крофорда совершенно не грызли противоречия.
А может он тщательно скрывал их.
Всё его тело вплоть до самой мелкой черточки лица подчинялось полной и безоговорочной гармонии. Откуда черпал он её в бешенном ритме жизни? — Август и предположить не мог.
Льюис ехал верхом по правую сторону от экипажа императора, стараясь не выбиваться из общего ритма, но то и дело отставал, невольно равняясь с впряжёнными в экипаж лошадьми.
Когда глазу предстала центральная площадь, гвардейцы "сгустили" строй, образовав плотную колонну, отгородившую императора от рукоплещущей толпы горожан. Август расправил плечи, меж тем вжимаясь от волнения в спинку сиденья, гордо вскинул голову, стараясь разглядеть то буйство красок, что разлилось кругом необъятным морем. Когда они достигли помоста, он ловко соскочил на землю, окутываемый оглушающим людским гомоном, средь которого неслышно было даже собственные мысли.
Льюис шёл с ним в ногу, душою же оставаясь в ином мире. Он проронил лишь одну фразу, когда Август слишком близко подступился к толпе и чьи-то проворные руки обвили его голени:
«Держитесь подальше от края, Ваше Величество», - в остальном же держался безучастно и отрешенно.
После обмена приветствиями и открытия праздничной ярмарки, часть гостей последовала на официальную часть в Главный даспирский театр. Императорская ложа была полупуста. Ленор на днях отбыла к господину Тайферу в Эйсбург, где тот поправлял здоровье после ранения; Рафаэль, здоровьем слабый и физически немощный, страдал от нового недуга, подкосившего его ещё на прошлой неделе. В ложе оставались лишь двое гвардейцев, один из которых - Льюис - стоял подле стены, держа руку на кобуре.
- Садитесь, господин Крофорд, - вполголоса произнёс Август, указывая на место рядом с собой.
Льюис поначалу не расслышал слов, уставился на него с недоумением во взгляде.
- Садитесь-садитесь!
- Не положено, Ваше Величество, - отрезал с внезапной категоричностью в голосе.
- Не положено отказывать императору, если он того хочет.
- Прикажите не подчиниться уставу?! - в лице Льюиса проклюнулось приятное глазу упрямство. - Хотите, чтобы я поставил под риск Вашу жизнь?!
- Знаете, господин Крофорд...
- Обер-офицер Леврийского полка гвардии Льюис Крофорд, - поправил с прежней сухостью, но губы дрогнули в улыбке.
- Так вот, - продолжил Август с той же непроницаемостью, - я хотел предложить Вам, Льюис, мир без аннексий и контрибуций, но, чувствую, с таким настроем мы не скоро придём к согласию.
В ту секунду занавес воспарил к потолку, сопровождаемый торжественным звучанием духового оркестра. И сквозь нарастающий гул Льюис скомкано ответил:
- Я согласен, но подписывать ничего не стану...
XXIV. Я живу в мире, беспощадном к духовности
Как-то меж делом Ленор отметила, что ей приятно такое течение жизни...
Она вставала засветло, когда позднее солнце только-только забрасывало невод лучей в бездонное небо, а воздух, холодный и терпкий, трещал, раскаленный от мороза. Она выходила на пустующую террасу, и Фабиан сквозь щель задернутых штор своей спальни мог наблюдать за тем, как подолгу и бездвижно она вглядывается в обветшалый сад пред домом и разбитый фонтан, вода в котором застыла в ночь после первых заморозков. Потом Ленор вздрагивала ни то от жгучего холода, ни то от оживления, неторопливо, словно оттягивая момент, возвращалась в дом, а вместе с нею в душу степенно закрадывался новый день, умиротворенный, отпускающий тяжесть и боль. И пускай Фабиан не смыкал глаз всю ночь, именно в те минуты, под звуки её шагов он пробуждался от самого глубокого и беспросветного сна в своей жизни.