- Очень вам благодарен, - ответил Илья, - но это уже чересчур, с какой же стати?
- Без возражений, коллега; мы оба - слуги муз, и вы мой гость... Устраивайтесь, а мне надо нести бумаги к генералу, но прежде я загляну в канцелярию; знаете, народ нынче ненадежный, особенно здесь, - чрез меру поживились военною добычею и не совсем исправно себя ведут.
XXVIII
Офицер вышел. Илья прислушался у двери к его шагам и бросился к бумагам, лежащим на окне. "Имею ли я право прочесть? - подумал он. - Ведь это вероломство, нарушение прав гостеприимства... А они? а эта война?" Тропинин поднес бумаги к свече, пробежал заголовки и начал наскоро просматривать списки. Были короткие и длинные. Одни из списков, набросанный несколько дней назад, особенно занял его. В нем было занесено много арестованных с отметками: "поджигатель", "грабитель", "шпион". Тропинин просмотрел первую страницу, перевернул лист, прочел еще столбец имен и обмер. Протерев глаза, он снова заглянул в прочитанное. В перечне имен "особенно подозрительных" ("tres suspects") он прочел явственно написанное: "Lieutenant Perosski" ("Лейтенант Перосский" (франц.)). Рядом с этим именем стояла отметка: "Le deserteur de Smolensk" ("Бежавший в Смоленске" (франц.)) а сбоку, разом очеркивая несколько имен, было, очевидно, старческою рукою маршала Даву, приписано: "Расстрелять" ("Fusiller"). Кровь бросилась в голову Тропинина. Он выронил бумаги на окно и несколько мгновений не мог опомниться. Комната с горевшей свечой, стол с неубранными тарелками, сундук и предложенная ему кровать капитана вертелись перед ним, и сам он едва стоял на ногах. "Перосский, очевидно - он, Базиль Перовский! - в ужасе думал Илья. - Но каким образом он мог быть схвачен в Смоленске и стать дезертиром, когда писал нам уже после Вязьмы и ни единым словом не намекнул на подобный случай? очевидно, роковая вопиющая ошибка". Илья ломал себе руки, не зная, на что решиться и что предпринять. Сказать капитану, что он просматривал его секретные бумаги? Но тогда тот справедливо может обидеться, а то и еще хуже - донесет на него.
Дроз возвратился.
- А вы еще не спите? - спросил он. - Ложитесь, иначе вы меня обидите...
Не подозревая особой причины смущения Ильи, он настоял, чтобы тот лег на его кровати, а сам, раздевшись и подмостив себе под голову шинель, улегся на сундуке и погасил свечу.
Прошло с полчаса. Приятный запах розовой помады разносился по комнате.
- Скажите, капитан, - обратился к нему Илья, видя, что офицер еще не спит, - случается ли, чтобы страшные резолюции маршала иногда отменялись или почему-либо не приводились в исполнение?
Капитан, медленно повернувшись к стене, тяжело вздохнул.
- Увы! - ответил он, помолчав. - У герцога Экмюльского этого не может быть; решения при допросах он пишет сам, а кто ослушается его приказаний? Вы, хотя и русский, я полагаю, знаете, да это и не тайна, - прибавил вполголоса Дроз, - Даву не человек, а, между нами сказать, тигр...
- Но не все же, наконец, решения вашего герцога-тигра исполняются мгновенно, без проверки и суда? - произнес Илья, хватаясь за тень надежды. - Решено, положим, утром; неужели же не откладывают, для справок, хотя бы до вечера?
- В чем дело? не понимаю вас, - спросил Дроз.
- Вот в чем, - проговорил Илья. - Здесь, в Москве, как я узнал, был схвачен и заподозрен в побеге один мой соотечественник. Он, клянусь вам, не виновен в том, в чем его подозревают.
- Когда он схвачен и в чем обвиняется?
Илья подумал.
- Времени его ареста не знаю, - ответил он, - а, по слухам, винят его в том, будто он - дезертир... ну, как вам объяснить? что, будучи взят в плен под Смоленском, оттуда бежал... Это клевета. Я в точности знаю, что он вплоть до Бородина нигде не был в плену. Ради бога, молю вас, это мой товарищ и друг; если он жив еще, попросите за него.
- Но кого просить?
- Герцога, самого императора.
- Мало же вы знаете герцога и нашего императора! - сказал, обернувшись от стены, капитан. - Прибегать с такою просьбою к герцогу - все равно, что молить у гиены пощады животному, которое она держит в окровавленных зубах... а император... да знаете ли вы его? - прошептал капитан, даже привстав впотьмах и садясь на сундуке. - Нас тут не слышат, вы понимаете, и я, между нами, могу это сказать... Недавно он, при докладе Бертье о нуждах солдат, выразился: "Лучше, князь, вместо солдат поговорим о их лошадях!" Станет он думать об экзекуциях Даву... у него на уме другое... Капитан замолчал.
- А жаль! - проговорил он через минуту. - Не ему ли было бы лучше остаться во Франции, покровительствовать искусствам, литературе? Боязнь покоя, критики - вот что увлекает его в новые и новые предприятия... Впрочем, не нам, мелким, судить великого человека. А пока он успокоится, мы сами, дорогой собрат, не правда ли, займемся театром!
Итак, до завтра! - заключил, опять ложась, капитан. - Дадим великой армии отдохнуть и вспомнить, хотя здесь, в вашей Скифии, наши былые, лучшие, тихие времена.
- Но я бы вас все-таки просил, - сказал Илья, - если будет случай и это вас не затруднит, справьтесь о моем друге, чем кончилась его судьба?
- Как его имя?
Тропинин назвал.
- Попытаюсь, мой дорогой, - произнес капитан, - только, знаете, в эти смутные дни в наших штабах столько возни и хлопот. Не обо всем оставляют след в бумагах.
Сказав это, Дроз окончательно смолк. В комнате раздался его сперва тихий, потом громкий и, по-видимому, совершенно счастливый храп. Он видел во сне Францию, маленький провинциальный театр, где он играл на сцене и мечтал о будущности Тальма, не подозревая, что, благодаря конскрипции Наполеона, из актера он станет воином, а затем попадет в штаб "заведывающего секретными сведениями". "Несчастный Базиль! - мыслил тем временем Тропинин. - Дело, очевидно, кончено! Вот чем отплатил тебе твой любимый идол, герой! Сын магната, министра... Погибнуть в числе подозреваемых в поджогах и грабежах! И никто об этом не знает, никто ни защитит... Бедная Аврора... предчувствует ли она, что постигло ее жениха?.." Илье вспомнилась его жена, недавний тихий семейный круг. Слезы подступали к его горлу, и он ломал голову, как ему самому уйти из плена и избегнуть участи, постигшей его друга. Проснувшись утром, он увидел, что капитан уже встал и что-то пишет.
- Вот вам письмо, - сказал озабоченно Дроз, - отнесите его к Ламиралю, и желаю вам всякого успеха и благополучия. Меня же, к сожалению, сейчас вызывали к генералу; он посылает меня на следствие в другое место. До свидания.
- А узнали вы что-нибудь о моем товарище Перовском? - спросил Илья.
- Справлялся, - ответил сухо Дроз, - по бумагам ничего не видно, хотя я рылся немало; дел теперь столько, столько...
Капитан ушел; Тропинин, при помощи его денщика, умылся, побрился и пошел на Никитскую, в дом Позднякова. Бывший навеселе с утра, режиссер Ламираль недолго с ним говорил. Он провел Илью за кулисы и без дальних слов предложил ему заняться изображением декорации какой-то итальянской виллы. Краски в горшках и огромные кисти были готовы. Илья надел фартук, растянул на полу холсты и принялся за работу. Он трудился, не разгибая спины, весь день. Вечером его позвали обедать в соседний дом, где помещались, изучали роли и продовольствовались набранные для театра актеры и актрисы. Так прошло несколько дней. Илья пытался в это время заговорить со своими новыми сожителями об участи пленных вообще и тех, которые попадали на Девичье поле, к маршалу Даву. Веселые и беззаботные артисты при таких вопросах вмиг смолкали и, поднимая глаза к небу, смущенно говорили:
- Ужас! Расстреливают и вешают ежедневно, без суда.