- Кто вы? - спросил Ермолов. Вошедший молча оглянулся на адъютанта. Тот по знаку Ермолова вышел.
- Имя ваше, звание? - спросил Ермолов.
- Отставной штабс-капитан артиллерии, Александр Самойлов Фигнер, - негромко произнес незнакомец.
- Что же вам нужно? - спросил Алексей Петрович, досадливо сопя носом и своими сокольими карими глазами вглядываясь в серые, вяло на него смотревшие глаза гостя, имя которого он уже встречал в реляциях.
- Могу уверить, иначе бы не посмел, - дело первой важности и экстренной - не торопясь и старательно выговаривая слова, ответил Фигнер. - И обратите внимание, генерал, то, что ныне еще возможно и доступно, при медленности может стать недоступным и невозможным. Кроме вашего превосходительства да светлейшего, об этом пока никто не должен знать.
- Без предисловий, излагайте скорее, - произнес Ермолов, сев на скамью и, с понуренной головой, приготовясь слушать, - мы здесь одни, - в чем ваше дело?
- Я служил в третьей легкой роте одиннадцатой артиллерийской бригады, а в последнее время состоял в Тамбовской губернии городничим, - начал Фигнер. - Движимый чувством патриотизма и удручаемый всем, что случилось, я бросил службу и семью, обращался в августе к графу Растопчину и к другим, а этими днями снова проникал, переряженный, в Москву.
- Вы были в Москве? - спросил Ермолов.
- Так точно-с... блуждал, то в мундире французского или итальянского офицера, то в крестьянской одежде, по пожарищу, пробирался и в дома, занятые врагами, все высмотрел и нашел, что легко и возможно разом положить человеческий предел не только занятию первопрестольной, но, можно сказать, и самой войне, всем бедствиям России и человечества.
- Вот как! - сказал Ермолов. - Кончить войну?
- Да-с, войну, - ответил Фигнер, - и это моя тайна...
"Что он, этот чухонец или жид, нелегкая побрала бы его, сумасшедший? или нахал и себе на уме, дерзкий хвастун? - подумал Ермолов, гневно глядя на стоявшего перед ним незнакомца. - Уж не новый ли воздушный шар Лепиха придумал, или что-нибудь вроде этой галиматьи? возись еще с этим штафиркою!"
- Вы произнесли такие слова... - сказал он. - Легкое ли дело разом кончить громадную войну? Тут ухищрения стратегии, великих, сложных сил... а у вас... Впрочем, в чем же эта ваша, столь заманчивая, великая панацея?
Молча слушавший насмешливые возражения Ермолова Фигнер ступил ближе к нему.
- Решаясь на самоотверженное и, смею выразиться, - проговорил он, - беспримерное по отваге дело, я все обдумал строго и со всех сторон... Но мой план, как и всякое человеческое предприятие, может не удаться... Могу ли поэтому знать наперед, смею ли питать надежду, что в случае неудачи этого плана, а вследствие того и неизбежной моей гибели, царь и отечество не оставят без призрения моей осиротелой семьи? Я человек недостаточный... мне довольно одного вашего слова. ..
- Что же вам нужно прежде всего для исполнения вашего предприятия? - спросил нетерпеливо Ермолов.
- Мой тезка, Александр Никитич Сеславин, предложил мне вступить в его отряд, он ждет ответа; но я надумал другое. На основании общего устава о партизанских отрядах я попросил бы дозволить мне действовать самостоятельно, а именно, предоставить в мое распоряжение и по моему личному выбору хотя бы человек семь-восемь казаков.
- Ваша семья будет обеспечена, - сказал, подумав, Ермолов, теперь говорите, для чего вам казаки и в чем ваш план?
Серые, круглые глаза Фигнера зажглись странным блеском, и он сам оживленно вытянулся и точно вырос. Его лицо побледнело, нижняя челюсть слегка затряслась.
- Мой план очень прост и несложен, - произнес он, судорожно подергивая рукой, - вот этот план... Я - кровный враг идеологов! О, сколько они нанесли вреда! их глава и вождь...
Он остановился, пристально глядя на Ермолова, и, казалось, не находил нужных слов.
- Я задумал, - проговорил он, помолчав, - и моя мысль бесповоротна... я решился истребить главную и единственную причину всего, что делается... а именно, убить Наполеона...
- Что вы сказали? - спросил, привстав, Ермолов. - Убить вождя французов...
"Да, он не в здравом уме! - подумал, разглядывая Фигнера, Ермолов. - А впрочем, почему же не в здравом? Не отчаянный ли скорее фанатик, гонимый непреоборимою душевною потребностью? Да и не он один. Лунин тоже предлагал отправить его парламентером к Наполеону и вызывался, подавая ему бумагу, заколоть его кинжалом". Ермолов поднялся со скамьи.
- Так вы действительно на это решились? - спросил он, все еще недоумевая, что за человек стоял перед ним в эту минуту.
- Решился и не отступлю, - ответил Фигнер.
- Как же вы полагаете исполнить ваше намерение? Одно дело задумать, а другое - исполнить задуманное.
- Что бог даст: либо выручит, либо выучит! Я снова переоденусь, смотря по надобности, нищим или мужиком, проберусь в Кремль или в другое место, где будет злодей, и глаз на глаз лично нанесу ему удар. Пособники мне будут нужны только для предварительных разведок и приготовлений.
- Вы говорите, у вас семья? - спросил Ермолов. - Жена и пятеро детей, мал мала меньше.
- Где они?
- Решась проникнуть в Москву, оставил их в Моршанске.
- Как вы проникли в Москву?
- С французским паспортом; они сами мне его дали, назвав меня cultivateur, помещиком.
- Что вы делали там?
- Следил за выходом оттуда неприятельских фуражиров, разбивал их под Москвой с охотниками и отнимал их подводы... в делах штаба должны быть обо мне упоминания.
- Да, о вас доносили. И вы готовы на такой шаг, не боитесь?
- На всякую беду страха не напасешься - бог не выдаст, боров не съест! - ответил Фигнер. - Брут убил своего друга Цезаря, мне же корсиканский кровопийца не друг... Я день и ночь молился, клялся.
" Рисуется немчура, - подумал Ермолов, - а впрочем, посмотрим".
- Что же вы желаете получить в случае удачи? - спросил он. Говорите прямо.
Фигнер слегка покраснел. Его глаза глядели холодно и спокойно.
- Ничего, - ответил он. - Я приношу себя в жертву отечеству. Россия вскормила меня; душою я русский.
- А родом?
- Остзеец.
- Есть с вами бумаги?
- Вот они...
XXXVIII
"Чудеса! - раздумывал, просмотрев бумаги, Ермолов, - ферфлюхтер, а говорит с пафосом и русскими пословицами, даже слова как-то особенно старательно отчеканивает". Он задал еще несколько вопросов Фигнеру. Тот на все отвечал здраво и обдуманно. "Как быть? - терялся в догадках Ермолов, - умолчать об этом гусе перед светлейшим невозможно... Что бы ни вышло впоследствии, ответственность падает на меня первого... ну, да его с этою затеей, вероятно, без уважения сплавит сам князь". Ермолов кликнул адъютанта, сдал ему на руки Фигнера и, снова надев мокрую фуражку, пошел по лужам и скользкой грязи к главнокомандующему. Адъютант было предложил оседлать для него коня; Ермолов, с досадой махнув рукой, отправился опять пешком. У ворот квартиры Кутузова провожатый вестовой наткнулся на княжеского денщика, шедшего притворять ставни.
- Все спят-с! - сказал денщик, разглядев при свете фонаря фигуру Ермолова, вынырнувшего из темноты.
- А сам светлейший? - спросил Ермолов,
- Тоже в постели, хотя свечи у них еще горят.
- Доложи.
Денщик через сени вошел в темную приемную, оттуда в спальню Кутузова. Ермолов был приглашен в комнату, из которой вышел всего полчаса назад. Кутузов, в одной рубахе, сидел на постели, спустив на коврик босые ноги, прикрытые бухарским халатом. Перед ним на круглом столике лежала карта России, утыканная булавками, с головками из красного и черного сургуча, изображавшими русские и французские войска. Он перед приходом Ермолова рассматривал эту карту. Комната, по обычаю старого князя, любившего теплоту, была жарко натоплена.