— Быстро сюда! Бегом!
Их спаситель подхватил за руку девчонку, потащил к машине. Сам Вадим вскочил, готовый бежать — и тут вспомнил о том, что он теперь отвечает не только за себя.
— Вставай!
Жирный странно дернулся и застонал еще громче
— Ты что ранен?
— Нет…
— Вставай!
— Я боюсь…
И захныкал — только тут Вадим понял, что он не стонал, он хныкал как девчонка. Сам он помнил, как последний раз плакал в семь лет — после того, как отец выпорол его за вранье. Это были злые и досадливые, душащие слезы, притом как и подобает настоящему сибиряку он не ощутил ни раскаяния, ни осознания своей вины — просто он разозлился и на себя и на отца, такая уж сибирская натура, в Сибири никогда не было ни покорных ни послушных людей. Потом отец его еще не раз порол — но он больше никогда не плакал, а часто потом с вызовом, специально, делал тоже самое, за что его предыдущий раз выпороли. Единственное, чего Вадим боялся — так это исключения из скаутов, почему то ему казалось, что быть отвергнутым обществом, такими же как он пацанами — страшнее этого ничего нет. Но будучи скаутом, не раз попадая с пацанами в самые разные ситуации он ни разу не видел, чтобы кто-то из них ревел. Он помнил, как в прошлом году Гошка упал с обрыва, чудом остался жив, сломал руку, ногу, несколько ребер — но и когда его несли на плащ-палатке, он не позволил себе заплакать. А тут…
— Вставай, быстро!
— Быстро в машину!!!
Двигатель уже работал — и Вадиму вдруг показалось, что сейчас уедут без него.
— А ну, вставай, трус!
Чтобы придать весомости словам, он схватил труса за шиворот и рванул на себя, а ногой поддал по ребрам. Считалось бесчестным бить лежачего — но он просто не знал что еще делать.
— Ты чо?
— Вставай! Пошел!
Так, за шиворот полуведя, полутаща, Вадим потащил к машине того, за кого теперь он отвечал. Это был первый в его жизни опыт, когда он отвечал не только за себя и не только за такого же, как он скаута — но и за более слабого, за гражданского. Опыт — не сказать, что удачный, но все же лучше чем никакой.
Через несколько лет, Вадим, тогда уже лейтенант русской армии Островский вспомнит именно этот момент, почему то именно он придет ему в голову, прорвется через все преграды памяти, когда сама его жизнь будет висеть на волоске. Это будет многим позже, совсем в другой стране мира и при других обстоятельствах. Находясь в одном из последних поднявшихся с земли вертолетов над горящим городом, он будет вести огонь из бортового пулемета, стараясь увидеть и уничтожить врага, прежде чем враг уничтожит их. В десантном отсеке будет сильно пахнуть дымом и страхом, вертолет будет здорово трясти, а рядом будут другие солдаты, люди не его крови, не его веры и не его нации. Но он будет сражаться на их стороне, как сражался все предыдущие дни, и сражаться с такой-же самоотверженной яростью, с какой он сражался бы за Россию.
Но все это — будет потом. Многим позже.
Пулемет был в какой-то степени лучше автомата, в конце концов, это скорострельная авиационная спарка, установленная на автомобильной турели и способная в считанные секунды выклюнуть в противника сотню пуль. Но Бес не знал про эти пулеметы ничего — ни как за ними ухаживали, ни какие патроны находятся в лентах, где они куплены и как хранились. Поэтому по здравому размышлению он оставил пулемет в покое, взяв основным оружием свой автомат, в надежности которого он был уверен.
Только сейчас он понял, в какое дерьмо они влезли. Вдвоем с Арабом они ушли бы с девяноста девяти процентной вероятностью, даже вдвоем. Малая группа — это не так плохо, она мобильна, маневренна, малозаметна. Но теперь… он видел, как лежал на земле и хныкал тот пацан и знал что переход в горах он не выдержит.
Но и бросить его он не мог. Изначально группы спецназа задумывались как группы одноразового использования с основной задачей — охота за мобильными пусковыми установками ракет противника. При этом эксфильтрация, отход с вражеской территории не предусматривался, они должны были найти установку, и навести на нее удар. Либо уничтожить ее — и погибнуть самим при этом. Навести удар — значит, скорее всего, это будет удар тактическим ядерным оружием, шансов уйти нет.
И даже на такие задания, пока учебные, понарошные, но все знали, что в любой момент они могут превратиться в боевые — находилось много добровольцев.
В конце семидесятых концепцию применения войск специального назначения радикально поменяли — теперь они должны были работать в глубоком тылу противника длительное время, разлагать его тыл, уничтожать объекты особой важности с помощью ранцевых ядерных и обычных фугасов, передавать разведданные, организовывать саботаж и сопротивление. В этом случае — нужны были высококвалифицированные специалисты, способные выживать в тылу противника длительное время. Они должны были по возможности возвращаться назад, ибо такого специалиста готовят долго, несколько лет, и использовать его для одноразовых заданий — расточительно. Сейчас любой оперативник специальных сил, как и любой солдат-общевойсковик знали: армия сделает все, чтобы спасти вас, где бы вы не оказались. Совершенно недопустимо оставлять врагу без шансов хотя бы одного солдата. Нельзя бросать своих — это одно из правил, выбитых на скрижалях, правил помогающих армии существовать и выполнять боевые задачи. Этот правило распространяется не только на солдат — но и на гражданских: любой подданный Российской империи и его самодержавного монарха вправе рассчитывать на помощь и покровительство государства и Его Величества, где бы то ни было. Если когда они сюда шли, Бес задумывался над тем правильно ли они поступают, нарушив приказ — то теперь когда дети были у них — он без раздумий положил бы жизнь для того, чтобы их спасти. Но он мыслил трезво и объективно, он сам в свое время видел тренировочный лагерь, сам тренировался в нем, и видел, как его ровесники подходили и звонили в колокол, потому что не в силах были выдержать то, что с ними происходило. Он помнил, какими они были и почему сошли с дистанции. И он видел, что один из троих спасенных ими — не пройдет, он из тех, кому нужен колокол под рукой.