Сожженые мосты ч.4

— Чего надо, дорогой? — на чистейшем русском сказал он — что ищешь, чего не терял?

— Да нет… Ничего.

Как только хлопнула дверь машины — Божедар, прикорнувший прямо на переднем сидении, моментально встрепенулся

— Пожрать есть?

Велехов передал ему пакет

— Вот смотрю я на тебя, и дивлюсь — тощий как палка, а жрешь за двоих.

— А это у меня обмен веществ такой. Я могу несколько дней совсем не есть, рус, было и такое.

— Сачок ты… — сказал сотник, вспоминая армейские выражения

— Сачок? — недоуменно переспросил Божедар — объясни, рус? При чем тут сачок, им же… мух ловят.

— Нечего объяснять. Надо ехать.

— Это в ночь, что ли?

— В ночь, в ночь…

30 июня 2002 года Виленский край, Варшава Летающая тарелка

На улице — пестрая, сумбурная кипень толпы, какие- то крики, плакаты — графу было ни до чего, иначе он увидел бы, что все это — по него. С ходу, выскочив за дверь, он добежал до машины, сунулся — дурниной взревела сигнализация, привлекая внимание. Выругавшись, он отключил ее, завел мотор, направил машину на толпу.

Толпы было не так много еще. Увидев несущийся на них белый ФИАТ — демонстранты дрогнули, бросились в сторону, кто-то догадался ударить по машине транспарантом, который мгновенно сломался, вслед полетели камни, презервативы с краской, один из которых сумел шмякнуться прямо на заднее стекло, залив его красным.

— Да провалитесь вы все!

Сразу за демонстрацией начинался затор, граф объехал его по тротуару, полициянты кинулись было за ним, да увязли в пробке, а так как он — ехать не решились. Если бы поймали — прав за такие маневры не видать до конца жизни.

Вывернул на широченную Маршалковскую, тоже с нарушением правил, сразу понял — не проехать, улица стоит намертво, из-за демонстраций и начинающихся беспорядков встал уже весь центр. Припарковал машину, бросился бегом — пару раз он ловил на себе взгляды людей, но не понимал, что они означают. Збаражский ему не сказал, что его фото теперь красуется во всех утренних газетах, кроме официальных и консервативных. Фактически, диссиденты и левые, которые громили и клеймили судебную систему за ее ангажированность, непрозрачность, обвинительный характер[46] — осудили его до суда.

В Летающую тарелку — там по случаю утра почти никого не было — его пустили без промедления, пусть там и стояли на входе вышибалы, контролируя нежелательный элемент — но его пустили, возможно потому что он был в таком диком и встрепанном виде. Елена сидела в глубине зала за угловым столиком, растрепанная и жалкая. Рядом с ней — то ли половой[47], то ли еще кто.

— Что случилось?

Ответил половой.

— Пан… э… ваша дама не может заплатить за себя… и скандалит…

Злотые у графа были, отправляясь следить за паном Ковальчеком, он взял на всякий случай крупную сумму наличными, гораздо больше чем мог потратить — мало ли. Деньги у него так и лежали — мокрым комком.

— Получи. Достаточно?

— Да…

Граф схватил Елену, ни слова не говоря потащил к выходу. Она была какой-то расклеенной, жалкой, даже не пыталась сопротивляться и обзываться. От нее сильно тянуло спиртным.

Улица — самые осторожные торговцы уже закрывают свои заведения, торговля нынче может закончиться плохо. Не протолкнуться на тротуаре — улицы стоят, люди идут пешком. Снова те же взгляды…

Оглядевшись по сторонам, граф увидел приткнувшееся у самого тротуара черно-желтое такси, небритый, усатый водитель небрежно курил, сбрасывая пепел на тротуар.

— За город поедешь, любезный?

— Какой-такой город, не видишь что… а, простите, пан, будьте любезны. Доставим в самом лучшем виде.

Деньги делают с людьми чудеса…

— Зачем ты его убил?

Граф Ежи дернулся как от пощечины

— Что?!

Елена подняла на него больные, темные глаза.

— Зачем ты это сделал, господи… Зачем…

Граф Ежи в бешенстве вскочил — несправедливые слова бились где-то под сердцем, причиняя боль.

— Иезус-Мария и ты туда же! Как вам доказать, что я не убивал! Понимаешь — не убивал я его. Не убивал!!! С чего ты взяла, что я его убил?!

— Весь университет говорит

— Да нехай говорит, ты что — им веришь?! Им, не мне?!

В бешенстве, граф едва не выворотил кулаком кусок лепнины на садовой веранде — причудливом вооружении, сделанном в стиле древнеримского Капитолия, промежутки между колоннами которого можно было завесить легким тюлем, создавая интим. Острая боль привела в чувство — он вздрогнул, недоуменно просмотрел на сжатый до боли кулак, на разбитые костяшки, начал слизывать сочащуюся кровь.