Вот я и вышел на финишную прямую объяснения, почему тебе интересно смотреть сцену с обстрелом автомобиля. Перестрелки пополняют наш жизненный опыт в части преодоления опасных ситуаций. И если литературное произведение или кино передают такую информацию, внутреннее я внушает нам интерес к такому литературному или кинопроизведению. Пусть это и может никак не соотноситься с нашим реальным жизненным опытом. Нам интересны даже перестрелки на бластерах в фантастических фильмах – внутреннее я и тут неспособно оценить, насколько маловероятны схожие ситуации в реальной жизни. В связи с этим несколько иначе сформулирую высказанную ранее идею о том, что пути прогресса сочинительства определяют как авторы, так и публика. История развития художественного вымысла – это история проверки реакций публики на новые веяния в создании этого вымысла. Внутреннее я интерпретирует новую придумку сочинителей как признак произведения, явно ценного с точки зрения получения нового опыта – и оно становится популярным, нововведение начинает применяться и другими авторами. Если новая придумка оказывается настолько нелепой, что сознание читателя гасит позывы внутреннего я обращать на нее внимание – и произведение, где такая придумка появилась, быстро забывается. В согласии с этими принципами произведения о путешествиях на космолетах стали популярны, а о произведениях про пришельцев, которые выглядят как туземцы, мы не знаем ничего. Если резюмировать: интерес к определенным категориям информации живет в нас с самых ранних времен, но постоянно росло количество признаков, ориентируясь на которые активируется наш интерес к той или иной разновидности информации. Законы, по которым возникает или нет интерес, обнажают неразборчивость, с которой внутреннее я определяет, что именно должно притягивать наше внимание, и скоропалительность, с которой внутреннее я присваивает значимость разным элементам реальности.
Е.: Да это та же самая неразборчивость, из-за которой мужчин привлекают разговоры на всякие пошлые темы, как привлекали еще их далеких-далеких предков. Вот чушь может быть чушью, и никаких новых представлений о жизни в таких разговорах получить невозможно, а если затронут эту тему, час с языка не слезет.
И.: Катя, опять эта твоя привычка трактовать все в вульгарном ключе. Но вообще в очередной раз восторгаюсь твоим чудесным чувством юмора. Вот, кстати, тебе, Андре, новая задача: а с чего это для нас таким притягательным является юмор? Неужели, смеясь, мы тоже приходим в состояние самоутверждения?
А.: Можете поверить, что наше внутреннее я именно так это и интерпретирует. Дело в том, что психические механизмы, отвечающие за восприятие юмора, довольно древние и в связи с этим при пристальном их рассмотрении покажутся крайне иррациональными. Они сформировались до появления у человека речи. С самого начала наша психика через юмор – точнее, через позывы к смеху – указывала нам на какие‑то из ряда вон выходящие безобидные события, которые расширяли наши представления об окружающем. Положительный эмоциональный всплеск стимулировал замечать новые события подобного рода, помогал лучше запоминать произошедшее. Я не зря сказал безобидные. Понятно, было много событий, по поводу которых смех был совершенно не уместен: пожар, нападение хищников, резкое похолодание – тут как‑то не до смеха. Но именно безобидные внезапные случаи, не требующие напряжения ума и при этом расширяющие представления об окружающем, становились составляющей эмоционального жизненного опыта. Так и появился смех. Вот сородич шлепнулся в грязь, вот обезьяна умыкнула еду у другой обезьяны – смешно же все это. Смех – яркое, заметное окружающим выражение эмоции, благодаря его заразительности больше людей придадут значение нетипичному событию, расширят представления о действительности. Смех вызывают не только реальные ситуации, но и вымышленные, потому люди и стали сочинять веселые истории. Конечно, не для того, чтобы расширять представления о жизни других людей, а чтобы привлечь внимание к своей персоне. Можно долго рассуждать о том, что вызывает у нас смех, а что – нет. Но согласимся с выводом: внутреннее я также интерпретирует смех как вид состояния самоутверждения, поскольку в этом состоянии мы узнаем что‑то новое об окружающей действительности. Пусть это новое, с точки зрения современного человека, не несет большой пользы, а только развлекает.