Отеческий голос: Куда ты пропал? Что стало причиной твоего ухода? Ты сделал это сознательно или кто‑то поспособствовал тому, что ты исчез?
А.: Я сделал это сознательно, но прежде кто‑то способствовал тому, что я исчез.
Забытый голос не любимой: Но кто? Я не понимаю. Ты всегда был окружен предельно расположенными к тебе людьми. Или у тебя были какие‑то связи, о которых мы не знаем?
А.: Нет, вы все знаете о моих связях. Но вы видели мои связи не такими, какими в один прекрасный день увидел их я. Удивительно, что этот момент не наступал так долго.
О.: Тебе врезалось в душу такое экзистенциальное неудобство? Странно. Видимо, все произошло потому, что ты уже успел пресытиться удовольствиями жизни и начал думать больше, чем тебе было полезно. Моя родительская вина. Надо было настоять на том, чтобы у тебя появилась четкая цель в жизни. Но я судил о тебе по самому себе. Думал, что ты сам себе такую цель выберешь рано или поздно.
А.: Не заинтересовали бы меня никакие цели, если честно. Все непонятно ради чего. Все лишь потворство нашим простейшим врожденным рвениям. Пусть и одетым в пышные, цветастые наряды цивилизационного благополучия. Я не хотел следовать уже сто раз написанным до меня сценариям успеха.
З.: Хорошо, но разве это был повод взять и молча покинуть нас? Да, мы все не идеальны, но мы и никогда не причиняли никому действительного вреда. В нашей жизни было много чего хорошего. Почему ты предпочитаешь не заострять свое внимание на хорошем?
А.: Потому что это хорошее не было самоцелью. Взять нас с тобой. Мы жили не ради того, чтобы нам просто было хорошо. Все хорошее, через которое мы проходили, было только средством укрепления нашей зависимости друг от друга. И каждый из нас хотел знать, что это от него зависят, а не он зависит.
З.: Так что же в этом такого? Я готова была зависеть от тебя, неужели ты не видел этого?
А.: Ты не совсем искренне говоришь это. Твоя зависимость от меня подталкивала и меня самого быть зависимым, потому что играла на определенных моих чувствах, и играла очень точечно: так, что я не мог не разглядеть осознанного стремления воздействовать на меня.
З.: Отлично, не спорю, у тебя могли быть претензии ко мне, конечно! Но зачем все‑таки было пропадать? Ты мог объясниться со мной, а мог инициировать разрыв безо всяких объяснений, но не пропадать! А так – что мне думать? Думать, что я виновата в твоем исчезновении? Как жить с таким грузом?
А.: Брось. Никто из тех, кто наблюдал за нами со стороны, не сказал бы, что я ушел из-за тебя. Для тебя это должно быть достаточным поводом не чувствовать на себе никакого груза ответственности. Была ты или не было тебя – не от этого зависело, остался бы я или ушел.
З.: Никакое утешение.
О.: Там, где ты сейчас находишься, ты хотя бы пользуешься тем, чему научился, находясь среди нас?
А.: Там, где я сейчас нахожусь, я сразу поставил себе задачу избегать того, во что окунала меня жизнь, пока я был среди вас. Поэтому я не могу потешить тебя, отец, сказав, что я активно и успешно пользуюсь навыками, владеть которыми я стал благодаря тому, что ты помещал меня в различные ситуации. Нет, мне тут совершенно не нужно то, чему я научился, когда ты назначил меня управляющим в одном из подразделений своей фирмы, когда мне приходилось только и заниматься тем, что выискивать огрехи в работе людей. Там я приобрел очень любопытные навыки. Я узнал, что если взгляд человека бегает по комнате во время совещания, значит, этот человек думает, как покрыть кого‑то из своих сотрудников, который не справляется со своей работой, но является его хорошим побратимом по старой работе, так что он никак не может подвести его репутацию под угрозу. Мне пришлось развить навык проникать в тайные делишки сотрудников компании, чтобы узнавать, кто чьи оплошности умалчивает в обмен на какие‑то личные преференции, кто кому помогает добиваться привилегий, которые по должности не причитаются, кто кого поддерживает в части получения выгод для родственников. В определенный момент это стало занимать мою голову больше, чем профессиональные дела.