О.: Но ты ни разу не говорил со мной об этом. Я смог бы подобрать тебе позицию, на которой тебе не пришлось бы так глубоко погружаться во всю эту грязь.
А.: Отец, я никогда не хотел, чтобы для меня создавались тепличные условия. Помнишь, я взял на себя сложные переговоры с инвесторами, когда ты был за границей, хотя мог спокойно и не нарвавшись на твои упреки переложить их на твоего заместителя, но поскольку не очень был уверен в нем, предпочел заняться этим сам?
З.: Я помню этот случай. Переговоры вроде неплохо прошли, но ты все равно остался недоволен, был на взводе, утверждал, что упустил золотую возможность для компании, хотел звонить отцу и требовать, чтобы он немедленно отстранил тебя от всякой деятельности в фирме. Тебе часто была свойственна удивительная категоричность, и я не знала, как бороться с ней. Однажды ты захотел оборвать все связи с одним из своих друзей только потому, что якобы из-за его поклепов расстались другие наши знакомые. Потом ты сожалел, лучше разобравшись в ситуации. Не та же самая категоричность разлучила нас с тобой теперь? Не жалеешь о своем решении? Не хочешь ли вернуться? Я уверена, что ты еще можешь вернуться. Я хочу верить, что ты еще можешь вернуться.
А.: Я ни о чем не жалею. Я нахожу множество преимуществ в своем теперешнем положении. Впервые я могу не задумываться о времени. Раньше я постоянно думал о нем, примеряя, что успел достичь, узнать, изведать, к некоему чисто интуитивному, не оформленному четко графику, который обозначал ключевые вехи моей жизни. И если я видел, что в чем‑то начинаю от этого графика отставать, чувствовал себя дискомфортно, начинал думать, как бы все‑таки начать вписываться в этот график, и при этом абстрагировался от чего‑то на самом деле важного. Теперь я ни о чем таком не думаю. У меня есть все, что мне нужно. Ты не смогла бы на такое пойти, моя когда‑то любовь. Ты сама была одержима собственным графиком развития и болела каждый раз, когда видела, что начинаешь отставать от него. Я думаю, что с тобой это происходит до сих пор.
О.: Интересно понять, в том ли ты сейчас положении, чтобы смело хорохориться своим освобождением от тех целей, которые должен был ставить перед собой, исходя из врожденных способностей?
А.: А где‑то было прописано, какие цели я должен был преследовать, исходя из врожденных способностей? Есть или был хоть один человек на Земле, который составил бы таблицу соответствия между врожденными способностями и жизненными целями человека?
О.: Во-первых, я же видел, что ты способнее меня. Во-вторых, благодаря мне у тебя была превосходная платформа для старта, которой свое время у меня и близко не было и вопреки отсутствию которой я смог многого достигнуть. Соответственно, ты во всем должен был перещеголять меня, добиться в несколько раз большего, и в отношении каждого этапа твоего пути нетрудно было сделать оценку, двигаешься ли ты согласно адекватному плану. Может быть, тебе стоило выбрать другое, карьеру адвоката или гольфиста. Но ты никогда не говорил об этом. Ты довел до того, что мог разрешить свое положение лишь резким уходом. Неужели нельзя было предупредить такую ситуацию?
А.: Смена деятельности ничего бы не решила. Если только я с ранних лет не выбрал бы такое дело, которое увлекало бы меня настолько, что я ничего не видел бы в этой жизни, кроме занятия этим делом. Но на самом деле никто не мог прописать мне способа предупредить то, что со мной в итоге случилось. Многие люди живут, соприкасаясь при этом с законами окружающего мира еще плотнее, чем соприкасался я. Но с ними не происходит того же, что произошло со мной. Поэтому причиной моего ухода стоит, пожалуй, считать мою особенную ментальность. В этом некого винить. Я родился с ней. Как некого было бы винить, если я родился бы с шестью пальцами на одной руке.