А.: Ты знаешь, я против того, чтобы ты обсуждал меня в контексте товарно-денежных отношений. Я здесь не для этого.
И.: Подожди, да сколько можно так говорить? Мне самому становится все более и более неприятно осознавать, как ты несправедлив к самому себе, как ты препятствуешь тому, чтобы тебе хотя бы частично воздалось по справедливости. Ты отгораживаешься от мира людей, и это уже принимает страшный, хронический характер.
А.: Ты судишь по себе. Не нужно этого делать. Ты уже не раз упомянул о справедливости. Присмотрись лучше к тем из окружающих, для кого действительно важно то, что мы называем справедливым отношением.
И.: А что к ним присматриваться? Они благоустроены, у них разнообразная жизнь. А если какие‑то обстоятельства доводят их до стресса, это, как правило, результат их собственных недальновидных действий.
А.: Ты уверен, что они не сталкиваются с несправедливостью? А они такого же мнения?
И.: Конечно, нет. Понятно, эгоцентризм просто так не отбросишь. Представления человека о том, чего он достоин, всегда завышены.
А.: Как думаешь, из этого есть выход? Ведь пока это происходит, в нашем обществе будут постоянно возникать противоречия между людьми.
И: Видимо, однажды человеческая цивилизация научится делать всех людей довольными. Просто дело времени.
А.: И тогда, по-твоему, восторжествует именно та справедливость, представления о которой существуют в наших умах?
И.: Почему ты постоянно упоминаешь такие выражения: то, что мы называем справедливым отношением, справедливость, представления о которой существуют в наших умах? Ты ведешь меня в какую‑то логическую ловушку?
А.: Вовсе нет. Для меня один из самых обидных нюансов в жизни человеческого общества – то, сколь огромное значение мы придаем справедливости, тогда как это понятие настолько же субъективное, насколько субъективны вкусы людей. Говорят, о вкусах не спорят. Но тогда надо говорить, что и о представлениях о справедливости не нужно спорить, хотя они играют огромную роль в том, как мы живем, как относимся друг к другу. Один человек, глядя на неурядицы, которые происходят с его приятелем, может расценить его как жертву несправедливости и начать относиться к нему с состраданием, всячески помогать. Другой, узнав о тех же самых проблемах друга, посчитает случившееся с ним само собой разумеющимся и только скажет пару мотивирующих слов в поддержку. При этом оба могут быть одинаково близки с человеком, которого постигла неприятность, и примерно одинаковую историю взаимоотношений с ним. Как в таком случае получить твердые представления о справедливости? Если она для всех своя, должны мы вообще оперировать этим понятием в общении между собой? Все равно как твердым апологетам разных религий лучше не спорить о боге.
И.: Ты явно перегибаешь палку. Да, справедливость может быть для разных людей разной, но истинную значимость будет иметь в конечном счете среднее мнение. Если часть людей считает что‑то справедливым, а другие то же самое считают несправедливым, оно не является в полной мере ни тем, ни другим. Если люди расходятся во мнении, значит, ситуация противоречива, и на нее в принципе нельзя отреагировать однозначно. Я бы сказал, что если человек за тот или иной поступок получает как поддержку, так и осуждение, в этом может крыться своя справедливость, если поступок имел как положительные, так и отрицательные стороны.
А.: Но при этом ты не будешь спорить, что жизнь часто бывает несправедливой.
И.: Нет, не буду.
А.: Тогда и это среднее мнение, как ты его назвал, тоже может быть зачастую ошибочным.
И.: Это мы уже переходим в плоскость рассуждений о несовершенстве нашего общества. Естественно, что оно не может быть совершенным. Как не совершенен и человек.
А.: Наша задача – выявлять, в чем именно оно несовершенно, и думать, каким именно образом это исправить. Одно из его несовершенств: мы часто опираемся на такое понятие, как справедливость, и при этом не всегда можем его четко охарактеризовать. Важное значение имеет не само понятие, а чувство справедливости, с которым возникает желание эту справедливость восстановить. Это одно из таких желаний, которым внутреннее я подталкивает нас приходить к состоянию самоутверждения. Причем оно работает как в контексте максимизации личных шансов на выживание, когда мы чувствуем, что несправедливо поступили с нами или с кем‑то, от кого зависит наша жизнь, так и в контексте максимизации шансов на выживание нашего рода или социума. Если мы видим, что обидчик того, с кем чувствуем общность, не наказан, мы испытываем чувство несправедливости. Мы проецируем собственные переживания на другого человека, с которым чувствуем общность, и пробуем понять, каково ему, как мы сами чувствовали бы себя на его месте, с поправкой на то, какой стереотипной ролью мы его наделяем: мученика, лидера, хорошего советчика или другой. И с учетом ее применяем иные представления о справедливом или несправедливом, нежели применяли бы к себе. Наши представления о справедливых наказаниях тяжело рационально объяснить, это сугубо епархия интуиции. Линия раздела между справедливым и несправедливым – в нашем понимании – может постоянно меняться с течением жизни. Нас, например, могут подавлять – и тогда эта линия сместится, мы можем считать проявлением справедливости по отношению к себе даже унизительные действия. Можно увидеть, как человек в роли жертвы злоупотребляет склонностью других людей жалеть его – и в результате перестанем считать несправедливыми обвинения в его адрес. Наши представления о справедливости крайне субъективны, раз настолько зависят от нашего личного опыта. Но на самом деле они и не могли быть иными, поскольку адаптируемость лежит в самой основе этих представлений. Иначе мы никогда не стали бы столь развитым биологическим видом. Представь, далеко ли мы продвинулись бы, почитай мы всегда и беспрекословно, например, людей с очень большим количеством внуков и правнуков. С другой стороны, эта адаптируемость мешает нам четко охарактеризовать наши представления о справедливости, а поскольку они не могут быть четко охарактеризованными, нам и не так просто работать над ними. Легко понять чувство справедливости, которое испытывает человек, узнавший, что убийца подвергся наказанию. Однако сомнительным будет чувство справедливости, которое испытал человек, увидевший, как в одном споре проиграл кто‑то намного более близкий к истине по сравнению с оппонентом, но просто неприятный на вид и слух.