Р.: Я не боюсь никакого правосудия. Пусть сначала эта ситуация, как ты это все называешь, достигнет кульминации, а потом уже, может, и наступит пора включиться в нее новым участникам, вплоть до представителей правосудия. Ты же понимаешь, что происходило сейчас внизу? Ты не подглядывал? Боялся? И при этом все равно не пытался сбежать? Ты так печешься об этих картинах? Почетная преданность! И если она стала тебе дороже жизни, тебя можно лишь поздравить, что ты нашел себя. Но я о другом. Знаешь, кто засадил в меня пулю? Этот молодой прохвост. Тем еще ловкачом оказался. Выяснилось, что они хранили оружие в не таком уж отдаленном месте. Подозревали, что однажды к ним придут. Но и до этого тайника нужно было еще как‑то добраться, понимая, что противник тоже может воспользоваться оружием, но у него‑то это оружие находится буквально под рукой. Но он справился, к моему несчастью. В тайнике был не один ствол, так что его родичи тоже смогли грозить нам оружием. А потом – пара слаженных маневров с их стороны, и моим дружкам-недотепам пришлось ретироваться. Они заперлись в подвале, и хозяева дома их теперь как в блокаде держат. А я как‑то благополучно выпал из их поля зрения. Вероятнее всего, они думают, что я, обездвиженный, лежу где‑нибудь в углу. А вместо этого я смог поднятья – рана не самая страшная – и стал бродить по их просторам, вот встретил тебя. Тебе работы по реставрации заказали? Каково тебе было узнать, что они вполне себе расторопны в перестрелках? Хорошо вообще их знаешь?
А.: Нет. Все, что было, стало для меня большим сюрпризом. Часто ли им приходится решать вопросы именно так? Я ни разу не замечал в их поведении ни одной предпосылки к тому, чтобы в их жизни могли случиться эпизоды такого характера.
Р.: Я немногое знаю о них. Всего месяц назад я занимался вымогательством денег у совершенно других людей в одном далеком отсюда городе, а теперь вот оказался здесь. Причем те люди, с которыми я имел дело раньше, были не настолько хорошо подготовлены и не настолько умелыми, чтобы отвечать на мои нападки выстрелами из пистолета. А что касается этих – если судить по тому, как они ведут свои дела – они столько должны были врагов нажить, что разборки наподобие сегодняшней могли бы и уже обыденностью для них стать.
А.: Это не что иное, как свидетельство моей глупости. Иногда мне кажется, что я здорово сумел проникнуть в суть человеческого существа, а на самом деле даже не смог разобраться в людях, рядом с которыми нахожусь уже достаточно долго.
Р.: А вот с этого места было бы интересно узнать поподробнее. Я опущусь уже на пол: сам понимаешь, чувствую себя паршиво. Так что ты там сказал о проникновении в суть человеческого существа?
А.: Казалось, что длительное уединение и сосредоточенное обдумывание моря человеческих проблем помогло целиком разобраться, что стоит за мотивами любого отдельного человека и за мотивами целого человеческого сообщества, а также понять, почему человек в тот или иной момент испытывает переживания того или иного характера. Я должен был бы научиться читать их насквозь, уметь вывести их на чистую воду. Однако, насколько теперь можно оценивать, мои рассуждения не дали мне большой проницательности именно в контексте реальной жизни.
Р.: Единственная ошибка еще не означает, что ты не прав во всем. Попробуй вернуть себе уверенность за счет меня. Разберешься, почему я веду образ жизни, неугодный закону? Условия задачи очень просты. Я был четвертым и последним ребенком в семье. Трое первых выбрали себе очень приличные карьеры и благополучно преуспевают. Я пошел по скользкой дороге, которая и не могла привести ни к чему лучшему, чем то, что я имею сейчас. Ладно, я вижу, что дал тебе недостаточно исходных данных. Подсказкой будет один факт из моего детства. Когда я появился на свет, родители были уже в глубоко зрелом возрасте и успели дорасти до высоких позиций на своих работах. То есть у них уже не было времени заниматься мной, как они занимались старшими братьями и сестрой. Родители решили, что братья с сестрой смогут вырастить меня так, как в свое время они вырастили их. Но это был опрометчивый взгляд: братьям и сестре в их возрасте было интересно в основном соблазняться и быть соблазном, и ко мне они относились очень брезгливо. Поэтому с самых ранних лет я впитывал разнообразные влияния, какие только мог впитать ребенок. Я быстро отбился от рук, без конца убегал из дома, рано попробовал наркотики и так же рано начал действовать вопреки общественным нормам. Вскоре мне не было пути назад. Я не знаю нормальной жизни, какая она бывает у большинства людей. У меня нет ни малейших представлений, как можно жить, держа себя в рамках подобающего для приличных людей поведения. Возможно, я способен прожить какое‑то время, соблюдая все нормы, но в любой момент мог бы сорваться, вообще не отдавая себе в этом отчета. И, честно, порой мне бывает так обидно, что у моих братьев и сестры такая приличная, удобная жизнь, а я, рожденный в той же семье, напрочь отпал от порядочного общества. Я не могу прийти к ним: знаю, что они меня не примут. Хотя на них большая доля вины за то, что я оказался в таком положении. Но они этого даже не понимают. Они думают, что я сделал сознательный выбор, встав на такую дорожку. Ты, проникший в сущность человеческого существа, расскажи, почему так.