От медленно накрывающего позора из прошлого я зажмуриваю глаза, чуть не вцепившись ногтями в его волосы. Уилл касается небритой щеки с двухдневной щетиной и слегка почесывает пальцем.
— Я тогда припёрся вместе с Тобиас, решил ее подождать после совещания. И тут вижу тебя. Поднялся шум, все забегали, ну я решил не отставать и послушать, что вообще происходит. Когда разобрался, что к чему, поймал из зала Изара. Он ещё был на стажировке, так что я спокойно поговорил с ним и попросил о содействии. Все же мнение самых безбашенных агентов ценится выше остальных, даже когда первые блефуют. Уверен, что ты и сама справилась, постояв за себя, но и сынишку бывшего уважаемого скорпа тоже послушали. Изар напоследок сказал, что его хотели поставить на место Лориана, но он отказал и пригрозил, что покинет их отдел, если подобное отношение к его близким и друзьям не прекратится.
Я молчу, стараясь переварить услышанное. Так вот значит почему он так надеется на помощь Изара: тот однажды помог ему, воспользовавшись своим статусом. И, получается, велик шанс, что он что-то скажет нам о Тимоти.
Уильям оборачивается всем торсом и кладет ладони на мои плечи, чуть сжимая. На лице бледнеет маска напускного равнодушия, но в потемневших глазах полыхает что-то незнакомое, но в тоже время откликается во мне на стертую до округлых углов боль из прошлого. Неверие.
— Есть плохая новость, кстати.
Скрестив руки на груди, выжидающе смотрю на него. Навряд ли этот день может удивить меня чем-то ещё.
— Перед этим скажу, что теперь-то понимаю, почему Тобиас совсем недавно получила доступ к записям с камер видеонаблюдения. Их бы так и не отдали, если... в общем, — он судорожно вдыхает, будто всплывает над водой, чтобы снова погрузиться в темные воды на большую глубину, — Лориан должен был сообщить, чтобы ты явилась сегодня в Штаб для опознания тела Тимоти.
Глава 4 × Вихрь в конце тоннеля
У всего есть душа. Даже у траура.
И если кто-то скажет мне обратное, клянусь Вселенной, что сломаю нос этому идиоту.
Траур не просто дань усопшим, время, которое мы жертвуем, вспоминая о человеке лишь правду или ничего. Траур – это как плацента, только принадлежит она самой смерти. И на этот раз ты рождаешься несколько иным человеком.
Душа траура обитает не в глубине твоего израненного потерей сердца и даже не в воспоминаниях. Оттуда все благополучно выметает недолговечная человеческая память. Считай ее паразитом, который спрятался в невидимых рубцах на твоей собственной душе. Траур никогда тебя не покинет, даже если снимешь черную одежду, будешь обманываться, что боль утихла.
Но как раньше не будет.
Чёрное платье ниже колен давно пылится в шкафу, радует тем, что лежит там вот уже семь лет. Но... внутри все ещё ощущаю его обтягивающий корсет, сжимающий ребра до такой степени, что можно забыть, как дышать дальше.
Траур – форма внешнего выражения скорби?
Тогда почему ледяной мрак снова сковывает душу так, будто никогда не покидал ее и ждал подходящего момента, и новость о смерти брата не разрывает сердце в клочья? И какого черта думаю, будто все так и должно было случиться.
Откуда взялось это ледяное равнодушие?
Уильям протягивает ко мне руку, но останавливается, явно понимая, что его сожаление ничем не поможет. Уголок моих губ слегка вздергивается: отчасти благодарна ему за молчание. Однако он все же мягко перехватывает меня за руку и встряхивает, заставляя посмотреть ему прямо в лицо, слишком встревоженное для скорби.
— Труп обнаружили на территории Големова*. Возраст и внешность попадают под описание, анализ ДНК уже на проверке, — Уилл нарочно безжизненным голосом диктует чужие слова, и я замираю. — Причина смерти не раскрывается вторым лицам, — грубо тянет к себе, на скулах играют желваки, а в глазах загорается нездоровый огонек, не предвещающий ничего хорошего. — И они сообщают об этом очень вовремя, да?
Големов – город-тюрьма на северо-востоке Вэстри.
Невольно пячусь и цепляю краем рукава вывороченную арматуру, торчащую из куска бетона.
— Намекаешь на... — договорить не успеваю.
Уилл прижимает ладонь к моему рту и жестами свободной руки просит меня помалкивать. Отпускает лишь после моего кивка. Приподнимая волосы, заглядывает под воротник, как будто специально касаясь шеи. Цепкие пальцы впиваются в каждую складку на рубашке, затем продавливают пояс по всей длине и прощупывают штанины. Но когда ныряют под рубашку и гладят спину, я уже не сдерживаю сдавленное шипение. И к собственному ужасу ощущаю, как с тянущей болью нечто липкое отрывается от кожи на рёбрах.