Хоть бы Ната увидеть, подумал.
— Не подскажете ли, как там себя чувствует мой товарищ? — предельно вежливо осведомился Альхели.
— Чувствует, — лаконично ответил санитар, и ушел, оставив Альхели наедине с кашей.
Тот откинулся на подушку, прикусил кончик ногтя.
А внизу сейчас получили еду, наверное, и часть сидит и жует, собравшись кружком, а кто-то сказал — отвалите от меня с вашей едой, и занимается своими делами, будто и впрямь есть дела неотложные. А Хезе — треплется наверняка, он даже когда жует, треплется. Вот ведь язык, помело… Их бы с Гамалем сложить и поделить пополам.
Тоскливо. Солнечный зайчик не скачет — ползает по стене… Жалюзи твердые, не шелохнутся. И все белое, белое… неживой цвет. И синее — там, внизу — неживой. Тут все будто роботы — словно все самое яркое и неправильное вобрала в себя Чаша…
Три дня прошли, на четвертый зашел санитар:
— Пошли.
— Как, меня уже вылечили? — делано-обиженно изумился Альхели.
— Нет, еще пара процедур осталась. — Он очень сердито взглянул: — А потом тебя ждет теплый прием внизу… даже не представляешь, насколько теплый.
— Ну отчего же. — Сверчок потянулся. — У меня богатое воображение, мне это сказали, отбирая сюда. Ну, двинулись.
По дороге никого особо не встретили. Альхели заметил несколько дверей, одна из них была приоткрыта и вела в коридор. Мальчишка собрался было нырнуть в нее, но «горилла» не вовремя обернулась.
Пришли.
Процедурный — обыкновенный; приборы какие-то, стерильная чистота, не то что в дешевых больницах. Обыкновенный, ничего себе — привык…
Стянуть больничную распашонку, плюхнуться на обтянутую белой тканью лежанку, ощутить сначала прохладу, потом тепло этой ткани…
Женщина в светло-желтом халате навела на затянувшуюся рану металлический конус, нажала на кнопку. Из конуса полился мягкий согревающий свет. Стало щекотно.
Альхели не выдержал, зашевелился, улыбаясь.
— Не делай так больше.
— А? — удивленно вскинул глаза на женщину, потом сообразил — она говорила о ране, а не о том, что он вертится.
— Почему же? — улыбнулся шире.
— Тебе и без того хватит острых впечатлений.
— А если не хватит?
— Хватит. Хороший ты мальчишка, — она отвернулась. В голосе врача было нечто… человеческое, не служебное.
— Хороший, так заберите меня отсюда, — крайне вежливым и немного наивным тоном сказал Сверчок.
— Не могу. Моей кредитки плюс имущества целиком не хватит и на половину тебя.
— Опа. Что же я так дорого стою? Неужто из-за того, что прошел несколько тестов? А раньше никому вроде не нужен был.
— Не из-за тестов. Из-за этого, — она положила пальцы на коричневые буквы. — Весьма дорогая операция, мальчик. И никто не станет выбрасывать деньги на ветер.
— По-моему, у нас запрещена торговля людьми, — язвительно буркнул он.
Та лишь вздохнула.
Когда Сверчок попрощался с ней — вежливо, но не чрезмерно — паясничать не хотелось; она ответила быстро и скупо.
Зашагали обратно.
На сей раз ему повезло — «гориллу» отвлек какой-то высокий «аист» — тип с тощей шеей и длинным красным носом. Альхели со всех ног кинулся дальше по коридору, нырнул в ту самую дверь — с облегчением увидел, что дверь запирается. Повернул ручку; завертел головой, пытаясь сообразить, что и как.
Коридор был коротким, в конце переходил в комнату с широкими окнами. И — приятно, но не ко времени — кадки с какими-то кустистыми пальмами… Стоят себе, зеленые и довольные — пальмы то есть, не кадки. А за ними — небо… прочной слюдой отделенное от мальчишки. Он подбежал к окну, хотел выбить стекло — но сообразил, что стекла в подобных заведениях, как и в богатых домах — дорогие, их так просто не разобьешь.
— Мммать…
Дергал за все ручки подряд — одна поддалась, когда дверь уже выламывали.
Альхели выбрался на козырек — внизу расстилался пустой двор, покрытый серыми бетонными плитами. Съехав вниз по опорному столбу, побежал вдоль стены. И вдруг остановился, едва не завыл. Знак… если и впрямь так дорого стоит… и даже в Чашу заставил спуститься… кретин! Его же найти — раз плюнуть!
— Чееерт… — простонал шепотом. Но знак пока не горел. Не хватились, наверное… А может, он и гореть не должен — здесь, не над Чашей. Просто найдут, как по маячку. Если Сверчок до такого додумался, остальные вряд ли глупее.
Несколько пустых машин недалеко от карниза — жуки доисторические, блестящие, выползли и греются на солнышке. Вон та, крайняя, едва не подмигивает синей не включенной фарой… значок на решетке радиатора — колибри в круге. Ничего себе марочка…
И Сверчок был уверен — здесь машины не запирают. Попробовать можно. Водитель из него… хреновый, что ни говори. И к таким моделям кто бы его подпустил… Но он все же открыл дверцу, юркнул на сиденье.
Когда несколько минут спустя сотрудники и охрана подбежали к стоянке, Альхели вылез из машины. Прищурился от яркого света, отдувая от лица льняные волосы — ветер…
— Что, не умеешь? — спросил один из охранников.
— Ну почему же. Непривычно, и все-таки разобраться можно.
— Пошли, — кивнул в сторону дома один. — Бегаешь — значит, здоров.
Молча кивнул в ответ и пошел следом, чувствуя на себе взгляды. Вот ведь придурок. Лучше не раскрывать рот — там, внизу, засмеют, если узнают: пока разбирался с кнопками, перед глазами стояла Риша. Жалко ее. Жалко… бросать.
Сверчку доводилось ездить в закрытых лифтах — когда кабина вздрагивала и срывалась с места, либо проваливаясь вниз, либо уходя вверх, на краткий миг становилось страшно. Кто знает, что происходит снаружи? Вдруг кабина-коробка пробьет крышу и унесется куда-нибудь в черноту? Или — вниз, к сердцу планеты, где плещется лава… или попросту будет лететь себе и лететь — вечно, так и не растворив дверцы?
Что-то подобное испытал, когда его в Чашу спускали — хоть платформа открытой была.
— Явился? — Мирах сидел на выступе и покачивал ногой. Хмуро так смотрел, не-по хорошему.
— Знаешь, а тебя плохо воспитывали, рыбка золотая.
— Хорошо меня воспитывали, — спокойно сказал Альхели, присаживаясь на тот же уступ на расстоянии чуть больше вытянутой руки. — Нат вернулся?
— Нет еще. Будет, куда он денется.
— Жаль.
— Да ну? Настолько не нравится? Или обиделся, что он тебя? — Мирах пятерней провел по горлу, изображая всего из себя порезанного Альхели.
— Это не он. Я ему «стекло» не доверил.
— А он — тоже сам?
— Тоже я.
— Хм… Хищная ты, рыбка, — усмехнулся Мирах. — Не страшно было — обратно?
— Не страшно. — Повернулся и посмотрел прямо ему в глаза, наглые, желто-зеленые. — Если ты спрашиваешь о том, какой прием вы могли мне устроить. А если о Чаше — да, страшно. И врет тот, кто скажет, что совсем ее не боится. Сколько бы гонору ни было — вот как у тебя.
Мирах кинул в рот белую «горошину». Снова покачал ногой, что-то мурлыкая себе под нос.
— Иди, рыбка. — Спокойно так. Дружелюбно почти.
Альхели поднялся, сделал несколько шагов, и тут Мирах окликнул его:
— Да, Регор на прежнее место вселился, там, с краю, ему больше нравится. Так что просись к кому-нибудь в «логово», или занимай пустое. Я бы на место Ната посоветовал падать — ну его, Энифа и Хезе он задолбал…
Нат появился на следующий день — Альхели подозревал, его так долго продержали наверху только потому что Нат до последнего притворялся больным. Теперь его грудь и живот пересекал толстой розовой нитью кривой шрам. Сгладится…