После моего рождения маму избивали уже регулярно. Роды прошли неудачно, она больше не могла иметь детей, и у Жорика были развязаны руки. Я знаю, – Рита взглянула мне в глаза, – что должна быть, по крайней мере, благодарна ему за то, что существую, но назвать этого гада отцом не смогу никогда. Потому что ненавижу. Доктор Славина, мой психиатр, советовала сбросить камень с души и простить его. Не прощу.
Она вдруг с отвращением уставилась на бутылку и одним резким движением толкнула вино со стола. Звякнуло стекло, по светлой плитке растеклась бордовая клякса. Капли вина оросили мебель, мой халат, длинные ноги Маргариты. На миг мне показалось, что женщина пьяна, но зеленоватые глаза глядели абсолютно трезво.
- В один прекрасный день, – быстро заговорила она, – Жорика поперли с завода. Никто не знает, почему, даже мама, а я знаю, – хриплый смешок, – он случайно проболтался. Любил сыграть по-крупному… и доигрался. Влез в долги, отдавать нечем, вот и наложил лапу на государственное бабло. Ментов звать не стали, решили всё на месте, но приличная должность отныне и во веки веков помахала п-папаше ручкой. Из огня да в полымя: денег снова нет, а в нагрузку – куча долгов, которые надо выплачивать. Жорик запил… Причем, не просто выпивал – он бухал, бухал по-черному. С благородного коньяка перешел на паленую водку. Тут уж досталось всем: и маме, и брату, и мне. Стоило Жорику выпить, как он слетал с катушек. Мое первое яркое воспоминание: мне три года, Тёмке восемь. Зима. Вечер. Темно и очень холодно. Мы сидим на балконе, в самом дальнем углу. Хлопает форточка, жутко дует. Воропаев обнимает меня, потом снимает кофту и укутывает ею поверх пижамы. Его колотит. Он в одних штанах, но продолжает меня греть. А в квартире Жорик избивает маму. Мама кричит и просит его остановиться. Жорик пьяно ржет. Потом крики замолкают, резко так, словно выключили звук. Он пытается открыть балконную дверь, выбивает ее. Входит на балкон… – Марго втянула воздух и тоненько всхлипнула, – хочет оторвать нас друг от друга, ругается. Его бьет током. Жорик визжит, как хряк недорезанный, и начинает бить брата ногами, сам при этом орет и дергается. Тёма не двигается. Папаша хватает меня за шкирку, баюкает; от него несет перегаром и потом. Я кричу, получаю затрещину. Закрыв за собой дверь, он тащит меня в квартиру. Последнее, что помню: мама на полу в луже крови. И темнота…
Воображение щедро кладет мазки, меня пробирает холод. Маленькая девочка и худенький мальчик, обезумевшее пьяное чудовище… Я беззвучно плачу, потому что болит сердце. Болит и сжимается от жалости. Маргарита сидит прямо, как палка, красивые губы дрожат и кривятся. Она не позволяет себе плакать, лишь втягивает воздух крохотными порциями.
- Марго, – я обняла ее, погладила по сырой макушке, – хорошая моя, бедная…
- Уйди! – она грубо отпихнула меня. – Уйди! Не смей меня жалеть! Засунь себе свою жалость… Ненавижу, всех ненавижу!
- Тш-ш-ш, всё хорошо. Всё будет хорошо. Ты здесь, не там…
- Я не там, – повторила она. Не сразу, но подвижному лицу вернулась осмысленность, мышцы расслабились. – Я не там…
Зубы женщины клацнули о поданную кружку. Не распускай нюни, Соболева! Ей сейчас гораздо хуже, чем тебе. Бедные, бедные, что с вами сделали? Чем вы так провинились?
- Дальше слушать будешь? – хрипло спросила Маргарита. Зубы продолжали стучать, но голос звучал спокойно.
- Нет, Марго, не надо, – шепнула я как можно мягче, – ты сказала достаточно. Обещание выполнено, спасибо…
- А я всё-таки расскажу. Наверное, в глубине души Жорик меня немного любил. Когда он выпивал (просто выпивал, не напивался), то становился очень добрым и разговорчивым. Ласковым. Звал Ритой, Риточкой, Ритулей, что-то рассказывал, смеялся. Это сейчас я ненавижу имя «Рита», а тогда готова была об стенку убиться, только бы папаня прекратил пить и называл так как можно чаще. Обнимал меня, дарил игрушки. Во время запоя он редко набрасывался на меня – мама с Тёмкой не давали, прятали, отправляли к соседке. Брату приходилось хреновее: отчим его люто ненавидел, считал уродом, выродком. Он и маму нашу ненавидел, но не так, потому что мама молча терпела. Умоляла не трогать Жорика, в спорах всегда вставала на сторону муженька. Тёма же терпеть не стал.
В свои тринадцать он мог кого угодно уложить на лопатки, без зазрения совести ударить и, наверное, даже… убить. Ни с кем не общался, кроме той белобрысой девчонки… Лики, кажется. Пока Жорик пропивал наши деньги, брат искал, где можно заработать. Он… он покупал мне подарки, книжки… чтобы я была не хуже других, не нуждалась. Если денег совсем не хватало – вернее, если папаша находил заначку, – воровал. Когда мать окончила какие-то курсы и ночевала на работе, Тёма кормил меня, заплетал, водил в садик, потом в школу… Читал сказки на ночь, успокаивал, если снились кошмары. Он, а не пропащий отец, стал моим образцом настоящего мужчины. Помню, однажды Жорик напился в хлам и уснул на диване, предварительно прожрав последние в этом месяце наличные. Мама сама ему их отдавала, когда брата не было дома. Я встала посреди ночи, взяла на кухне ножик и прокралась в гостиную. Совсем в голове помутилось: радовалась, что сейчас одним махом нас всех освобожу. Подошла поближе, закрыла глаза, замахнулась… но Тёмка остановил мою руку. Неудачно – я случайно порезала его. Брат даже не охнул, молча обнял за плечи и увел в комнату. Никогда не забуду его слова: «Марго, не бери грех на душу. Отнять жизнь легко, но потом от этого не избавишься, не смоешь. Если кто-то и должен убить его, то не ты»
Рита смахнула со щеки слезинку.
- Знаешь, откуда у него шрам под ребрами?
Я помотала головой. Не знаю и не хочу знать!
- Папаша подговорил кого-то из своих дружков-собутыльников. Возвращался человек домой, а тут – бац! – вооруженное ограбление, не прицепишься. Кто станет нариков искать? В лихие девяностые это было привычнее, чем дождь осенью. Одного не учли: Тёма возвращался с другом. Проткнуть проткнули, а добить не смогли. Не по зубам он оказался «нарикам».
Жорик исчез незадолго до моего восьмого дня рождения. Может, печень отказала, а, может, прирезали в темном переулке, или утоп по пьяни. Мы втроем словно второй раз родились. Мама, правда, ревела, но Тёма тогда впервые за весь год улыбнулся. Он ведь школу хотел бросить, чтобы работать целый день. Как видишь, не пришлось. Елена тоже помогла: вправила мозги, заставила доучиться, в универ поступить, хоть и годом позже. Деньги одалживала, если приходилось совсем туго. Часто в гости нас звала, кормила…
Я поклялась, что никогда не буду голодать. Лучше умру, но заработаю. Деньги для меня – опора, я без них не смогу. Первые полгода после свадьбы с Игорем объедалась как ненормальная, до тошноты. Сметала с вешалок все шмотки, которые видела, клала под подушку всю имевшуюся дома наличность, нюхала ее и улыбалась как придурочная. С Тимуром мы прожили полгода, ничего интересного. Брак с Лешей был фиктивным, ему требовалось уехать в Америку, а к моменту встречи с Костей я поостыла, окрепла, отъелась и сумела разделить бразды правления. Да, мы супруги, но прежде всего – деловые партнеры. В случае чего на мели я не останусь, Котик гарантирует. Вот, в принципе, и всё. Теперь понимаешь, что дороже брата у меня никого нет? Надо будет умереть за него – умру, убить – убью. Я знаю, что Тёма тебя любит, сама убедилась: светится весь, когда о тебе говорит, юмор сразу не такой циничный. Не делай ему больно… пожалуйста.
В кармане пиликнул телефон. Не к ночи помянуть… Соберись, ты сильная!
- Алло!
- Привет.
- Привет, – сердце болезненно екнуло. Единственный мой, сегодня я увидела тебя в совсем ином свете. И люблю еще больше, хотя, наверное, это невозможно.
- Как ты там?
- Соскучилась. Мы тут с… – Рита отчаянно замотала головой и сложила руки крестиком, как на знаке «Стоянка запрещена», – …Арчи обед готовим, а заодно и ужин.