Сержант Освальд обвел взглядом слушателей и пощелкал ногтем по своему ошейнику:
— Посмотрите, как мы себя ведем. Вспомните, как мы общались с дамочкой-психологом. Ну натуральные маньяки. Или вот: приехала к Нолу девчонка, а мы из-за этого чуть друг друга в клочья не порвали. Нас охрана друг от друга электричеством защищает, это как, нормально? Сидим, озлобленные, озверевшие и обосранные с ног до головы. Любой обыватель на нас посмотрит и скажет: нет, ну их на хрен. К стенке, от греха подальше.
Вопросы по оперативной обстановке есть, или всем все понятно?
Максвелл презрительно сплюнул на пол.
— Ну и херня. Я думал, ты человек, Хоб. А ты слизняк. Струсил и решил в бойскауты пойти, авось простят?
— Рядовой первого класса Сэмуэл Максвелл к забою готов, — громко прокомментировал Брайан, и, после паузы добавил, — герой сраный.
— А ты вообще пидор, — огрызнулся тот, — вонючий, траханный…
— А ну заткнулись оба, — перебил Шойо, — Ты, Хоб, сказал что-то интересное. Давай-ка разберемся. То есть, законов тут нет, а суд решит то, что захотят обыватели?
— Не то, чтобы вообще нет, — поправил Освальд, — тут есть Хартия, это вроде нашей Декларации Независимости вместе с первой конституцией. А в остальном точно так.
— Получается, мы вроде негров на суде Линча? А ты предлагаешь нам перекраситься из черного в белый и закричать местным: эй, парни, вы обознались!
— Вроде того.
— Вроде того, — повторил лейтенант, — А у этих обывателей не возникнет подозрение, что мы просто притворямся?
— А не надо притворяться, — ответил сержант, — Надо делать и быть.
— Понятно. И как ты это себе представляешь?
— Это значит, мы ведем себя так, как если бы нас видели наши дети. У тебя двое, как и у меня, верно, Нэд? Тем более, может быть, они действительно это увидят.
— ОК. Теперь конкретно, Хоб. С чего предлагаешь начать?
— По здешним законам, — сказал Освальд, — нельзя запрещать арестантам общаться с их близкими. Мы уже знаем, что нас это тоже касается. Вот, к Нолу приехала подружка, ее запросто сюда пропустили и устроили свиданку. Почему бы нам не узнать, что с нашими семьями?
— Эй, Хоб, — вмешался рядовой Пауэл, — Ты сказал, что по ТВ не монтаж, и наши семьи действительно послали нас к дьяволу в задницу. Тогда чего еще выяснять?
— А тебе кажется, что нечего? Ты не хочешь знать, Дик, почему твоя жена уехала к маме, что она при этом думает, и как там твоя дочь? А твои родители? Как у них дела?
— Командир, я не понял, — подал голос рядовой Джордан, — мы тут что, в овечек начинаем играть? А чего ради? Ну, дадут нам не расстрел, а 100 лет каторги. Дальше что?
— С каторги выбраться можно, а с того света нельзя, — ответил Шойо, — Ясно, Пэм? Так что заткни пасть и слушай, что говорит сержант. Продолжай, Хоб.
— Дальше техника, — сказал Освальд, — Пускай каждый черкнет что-нибудь, что хотел бы сообщить семье, ну и e-mail, по которому с ними можно связаться. Передадим дамочке-психологу, а там уже по обстановке.
— Ты сможешь с ней договориться?
— Думаю, что смогу. Моей жене она передать согласилась, а какая ей разница?
— Почему ты ничего про это не сказал?
— А я проверял, передаст она, или нет. Моя жена ответила, значит, все сработало.
— Ясно, — лейтенант поднял ладонь вверх, — Слушайте приказ. Первое. С этой секунды при разговорах с дамочкой-психологом никаких блядских шуток.
— А если я не удержусь, то что? — хихикнув, спросил Пауэл.
— Тогда ты подавишься собственными яйцами, — пообещал Шойо, — Или ты надеешься, что эти сраные ошейники тебя спасут? Отвечай, ты на это надеешься?
— Нет, командир, — пробурчал тот.
— Громче, ублюдок, я тебя не слышу!
— Нет, командир!
— Вот так. И больше не раскрывай свою вонючую пасть, когда я говорю, понял?
— Да, командир!
— Теперь второе, — продолжал лейтенант, — Все взяли ручки и бумагу, все это есть в тумбочках, и написали то, что сказал Хоб. Через 45 минут у меня должно быть пять… Нет, четыре листка, Хоб уже написал. Вопросы?
— Мне тоже писать жене? — спросил Брайан.
— А, черт, у тебя подружка. С ней что, все так серьезно?
— Да, — последовал ответ.
Шойо на несколько секунду задумался и решил:
— Ты пиши родителям. Остальные пишут женам.
Дисциплина в команде восстановилась. Через 10 секунд четверо спецназовцев уже сидели с ручками и листками, а через 43 минуты на тумбочку лейтенанта легли 4 письма. Он взял одно из них, принадлежавшее перу Пэма Джордана и пробежал глазами текст:
«Дорогая Глория. Мы находимся в плену. Нам трудно, но мы не теряем присутствия духа. Если мы будем действовать правильно, то сможем решить эту проблему. Я смотрел по ТВ, что ты подала на развод. Я не думаю, что это правильное решение. Я думаю, что у нас были трудности, но они преодолимы. Если ты хочешь, мы можем серьезно об этом поговорить. Но сейчас тот момент, когда мы все, должны быть как один, и поддерживать друг друга. Только так решаются проблемы. Это будет правильно. Твой муж Пэм».
Лейтенант отложил листок и посмотрел на автора.
— Ты что, дебил? Что за херню ты написал?
— Письмо жене, командир, — ответил тот.
— Это ты так думаешь, мать твою. А на самом деле это говно собачье, ты понял?
— Да, командир.
— Ты думаешь, я буду писать за тебя это сраное письмо? Ты так думаешь, да?
— Нет, командир.
— Тогда, мать твою, садись и пиши заново. Пауэл, помоги этому придурку написать письмо его гребанной жене. Через 15 минут оно должно лежать здесь, на тумбочке, Ясно?