— Не скажу, что дети в восторге, — раздаётся голос Айзека. Он стоит, прислонившись к дверному косяку. — Но свой хлеб ты отработала.
Ева поворачивается, стоя в носках с оленями, купленными по хорошей скидке, и майке, прилипшей к телу.
— Ещё хочешь мне врезать? — Айзек поднимает бровь. — Тогда спускайся в спортзал.
Она замирает. В голове всплывают картинки: Айзек, корчащийся от боли, и её триумфальная улыбка. Что может этот парень со смазливым лицом и тонной сарказма? А вот она, закалённая детдомовскими драками с младшими по поводу и без!
— Давай, — рычит Ева, сжимая кулаки.
Спортзал пахнет потом и старыми матами, которые, кажется, помнят ещё первые дни приюта. Ева разминается, её мышцы напряжены, как струны, а глаза сверкают решимостью. Айзек стоит напротив, его поза расслаблена, руки в карманах, будто он пришёл сюда не драться, а просто посмотреть.
— Правила простые, — Айзек щёлкает суставами. — Без ударов в пах. Остальное — легально.
Ева бросается первая — резко, как научилась. Правый хук в челюсть, левый в живот. Но Айзек исчезает, будто растворяется в воздухе. Ева по инерции летит вперёд и едва не падает.
— Слишком предсказуемо, — он появляется сзади, дразняще хлопая её по плечу.
Три попытки. Четыре. Пять. Она мечется, как щенок, гоняющийся за лазерной точкой. Айзек уворачивается, смеётся, зевает.
— Кончай прикалываться! — Ева бьёт ногой в бок, но он ловит её лодыжку, вращает, и она падает на спину. Воздух вырывается из лёгких со звуком спущенного шарика.
— Вставай, — Айзек стоит над ней, протягивая руку.
— Зачем? — Ева поворачивает голову к стене, где трещина рисует карту её поражения. — Мне и так нормально.
Он садится рядом, доставая из кармана леденец — точно такой же, какой она дала мальчику, когда была в костюме Микки Мауса.
— Знаешь, в чём твоя ошибка? — он кладёт конфету ей на грудь. — Ты дралась, чтобы победить. А надо — чтобы выжить.
Ева смотрит на леденец. Красная обёртка блестит, как капля крови.
— Я выживала. Всю свою чертову жизнь.
— Ты всё ещё там, в детдоме, — Айзек встаёт, его тень накрывает её целиком. — Но тут… — он указывает на окно, где закат красит небо в цвет синяка, — …нужны другие навыки.
Он уходит, оставляя дверь приоткрытой.
Ева со злости сжимает леденец, пока на нём не появляется трещина. «Навыки», — повторяет она про себя, поднимаясь. Может, в следующий раз она ударит даже не в челюсть, а в сердце. Но пока — леденец на языке сладок, а спина болит ровно настолько, чтобы помнить: даже смазливые парни могут преподавать уроки выживания.
***
Спокойствие приюта резко нарушается. Тарелки взлетают вверх, разбиваясь о стены хрустальным дождём. Двое мужчин — один с лицом, искажённым яростью, другой с глазами, горящими как угли, — сплетаются в драке. Ева застывает как вкопанная в шоке от происходящего.
Лилит врывается в эпицентр раньше, чем Ева успевает крикнуть. Её движения — точные, как удар смычка по струнам. Руки, привыкшие втыкать иглу, теперь ломают захваты, её колено прижимает одного к полу, локтем пригвождая другого к стене. Но тут сверкает сталь — нож скользит по её руке, оставляя алый росчерк.
— Не двигаться! — её голос грохочет, как гром над полем.
Кровь стекает по пальцам, падая на линолеум тёмными розами. Ева прижимает ладонь ко рту, пытаясь осмыслить увиденное.
— Бой-баба, — хрипит кто-то из толпы, и смешки шипят, как масло на раскалённой сковороде.
Лилит не реагирует. Она выводит одного мужчину за дверь, второго волокут за шиворот другие постояльцы. Внезапная тишина кажется громче драки.
Тем же днём поздним вечером Ева сидит в комнате. Свет от экрана телефона рисует на стене голубоватые узоры, похожие на замерзшие молнии. Ева щурится, пытаясь попасть по пиксельным врагам, когда в дверь стучат. На пороге оказывается Рейвен.
— Тебя Лилит ищет, — говорит он и разворачивается, чтобы уйти.
Ева откладывает телефон, экран гаснет, оставляя комнату в полумраке.
— Тебя давно не было, — она встаёт, поправляя свитер с выцветшими звёздами. — Я хотела сказать спаси...
— Не стоит, — обрывает её Рейвен и уходит, оставляя открытой дверь.
— Ну ладно, — бросает она, пряча руки в карманы штанов. Гул холодильника в коридоре напоминает насмешку призрака.
Ева спускается на первый этаж. Лилит перебирает бумаги за стойкой. Луч настольной лампы выхватывает её движения, быстрые, точные, будто дирижирующие невидимым оркестром. Ева замирает, цепляясь взглядом за руку Лилит: кожа гладкая, без шрама, без намёка на рану, что была там днём.