Айзек поворачивается, его голубые глаза щурятся, выискивая в Еве ответ. Недоумение тенью ложится на его лицо, но он молчит, ожидая.
— Лилит послала, — Ева протягивает папку, пальцы дрожат, выдавая смятение. — Вы документы забыли. И уже в самолёт сели, когда я вас догнала. Мне пришлось спрятаться в туалете, чтобы меня не выгнали…
Ионна оглядывается, её взгляд скользит по пустым креслам салона. За окошком — облака, серые и тяжёлые. Бортпроводники копошатся где-то в хвосте, их голоса тонут в гуле двигателей.
— Если тебя поймают на посадке, я тебя не знаю, — Айзек произносит это сухо, как факт, забирает папку и пересаживается через ряд, оставляя своё место рядом с Ионной пустым.
Ева плюхается на освободившееся кресло, её кроссовки скрипят по полу. Она смотрит на Ионну с невинным видом. Ионна вздыхает, её плечи опускаются, будто она сдаётся под тяжестью этой встречи.
Облака плывут медленно, спокойно, но внутри Евы — буря: смесь страха, что её поймают, и облегчения, что она всё-таки здесь. Самолёт слегка трясёт, и она цепляется за подлокотник, чувствуя, как реальность снова ускользает.
Кажется, что проходит совсем немного времени, когда они приземляются с лёгким толчком, и салон оживает: шорох сумок, щелчки ремней, приглушённые голоса. Ева сидит, вцепившись в подлокотники. За окошком — чужой аэропорт, снуют люди в оранжевых жилетах. Ионна, сидящая рядом, бросает на неё быстрый взгляд — в её глазах мелькает смесь тревоги и решимости.
— Сиди тихо, — шепчет Ионна, поправляя шарф. — Я прикрою.
Ева кивает. Самолёт пустеет, пассажиры тянутся к выходу, их шаги отдаются эхом по узкому проходу. Ионна встаёт первой, загораживая Еву от взглядов бортпроводников, которые лениво проверяют салон. Её светлые волосы мелькают, как маяк, пока она идёт к трапу, нарочно роняя сумку. Вещи рассыпаются — блокнот, ручка, монеты звенят по полу.
— Ой, простите! — голос Ионны отдаёт притворным смущением, и бортпроводница спешит к ней, ворча про нерасторопность.
Ева ныряет в этот момент — короткий, как вдох. Она крадётся вдоль кресел, пригибаясь, чтобы её не заметили. Сердце колотится, заглушая окружающие звуки. Трап близко — холодный воздух бьёт в лицо, когда она выскальзывает за Ионной, прячась за её спиной. И вот она уже в рукаве, среди толпы.
— Быстрее, — шипит Ионна, толкая её к выходу из рукава. Ева ныряет в поток пассажиров, её худенькая фигура теряется среди пуховиков. Она оглядывается — бортпроводники всё ещё заняты, их спины как стена между ней и опасностью.
Терминал встречает её хаосом: голоса из громкоговорителей, очередь на паспортный контроль, мигающие табло. Ева замирает у стены, где висит карта аэропорта — огромная, с цветными линиями и значками. Выход на улицу — в сотне метров, но между ней и свободой — рамки, охрана, камеры. Она сглатывает, чувствуя, как пот холодеет на шее. Без билета её поймают в секунду.
— Думай, думай, — шепчет она. Взгляд цепляется за вывеску: «Туалеты». Это шанс. Ева ныряет туда, ныряет в запах хлорки и мыла, где зеркала отражают её бледное лицо и растрёпанные волосы. Она заходит в кабинку, запирает дверь и прислоняется к стене. Надо ждать.
Через пятнадцать минут — стук каблуков и голоса. Женщина с ребёнком входят, обсуждая задержку рейса. Ева выглядывает в щель: мать копается в сумке, ребёнок, девочка лет десяти, тянет её за руку. Сумка открыта — внутри пестреет детский рюкзачок с мишками. Ева замирает, потом решает: сейчас или никогда. Нужно притвориться ребёнком. Она выходит, делая вид, что моет руки, и, пока женщина отвлекается на дочь, тихо вытягивает рюкзачок. Внутри — бутылка воды и плюшевый заяц. Ева надевает его на спину и выходит из туалета.
Толпа у паспортного контроля гудит. Ева пристраивается к семье — мужчине и женщине с двумя детьми. Они спорят о том, кто нёс документы, их голоса перекрывают гул. Ева становится ближе, изображая сонную младшую сестру: опускает голову, тянет ноги, будто устала. Охранник бросает на неё взгляд, но тут она толкает за локоть старшего ребёнка, и тот роняет бутылку, вода льётся на пол. Все отвлекаются, и Ева проходит рамку, прячась за широкой спиной отца семейства.
Теперь последний рубеж. Люди с табличками, таксисты, обнимающиеся родственники. Ева видит выход на улицу — стеклянные двери сияют, как портал. Она ускоряет шаг, но голос сзади заставляет замереть:
— Эй, девочка, ты чья?
Охранник шагает к ней, его рука тянется к рации. Ева оборачивается, сердце падает в пятки. Но она тут же включает детдомовскую сноровку: опускает глаза, дрожит голосом.