Ева разворачивается, чтобы бежать, но путь назад перекрыт вторым мужчиной — его массивный силуэт словно стена без выхода. Она замирает, паника сжимает грудь. В руке одного из мужчин она замечает телефон Агаты, его выдаёт брелок в форме цветка. Ева понимает: её обманули, это не Агата писала ей, это была ловушка.
Мужчины окружают её, их лица холодны и безжалостны. Ева кричит:
— Помогите!
Но звук тонет в пустоте переулка. Она бросается в сторону, пытаясь вырваться, но один из мужчин хватает её за плечо. Ева сопротивляется, её куртка рвётся. Второй мужчина перехватывает её, его смех режет слух, как ржавый нож.
— Отпустите! — она бьёт кулаками, но они в три раза крупнее, их тела непрошибаемы, точно скалы. Один удерживает её, другой наносит удар. Боль взрывается в теле, пронзая каждую клетку. Ева кричит, её голос ломается, но переулок остаётся глухим к её мольбам. Удары сыплются один за другим, и она падает на холодный асфальт, неспособная больше сопротивляться.
Ева лежит, её тело — лишь оболочка, разбитая и неподвижная, а боль становится далёкой, как эхо в пустоте. Мужчины исчезают из поля зрения, их шаги затихают, оставляя только тишину и запах мусора. Она смотрит вверх, в узкую полоску неба между стенами домов, и там, в серой пелене облаков, появляется самолёт — белая точка, что медленно чертит свой путь. Её взгляд цепляется за него, как за последнюю звезду в ночи, и мысли, спутанные и тяжёлые, начинают кружиться в голове.
Она вспоминает, как другие говорили, что, когда умираешь, вся жизнь проносится перед глазами. «Какая чушь, — фыркает она про себя. — Где детдом? Где Аннабель? Где крыши Виндема? Ничего этого нет. Только этот самолёт». Её сознание цепляется за него, и она думает о том дне, когда сама оказалась в небе — шум двигателей, страх, смешанный с надеждой. Тогда она летела к чему-то новому, а теперь… Теперь этот самолёт кажется ей вестником конца, что унесёт её туда, где нет ни боли, ни звёзд.
Она запоздало отчитывает себя за то, что проникла тогда в самолёт, который доставил её сюда, нужно было просто позвать Айзека или Ионну, крикнуть, или передать папку через кого-то из пассажиров. У неё ведь даже были их номера телефонов. Почему не подумала? Почему правильные мысли приходят только тогда, когда ничего уже не исправить?
«Я умираю, да?» — мысль приходит тихо, как шёпот ветра, и Ева не сопротивляется ей. Она думает о том, как глупо всё вышло. «Я сама себя сюда привела. Это моя ошибка», — мелькает осознание. Самолёт в небе становится символом — не спасения, а ухода. Ева представляет, как он летит дальше, к горизонту, где её уже не будет, и ей вдруг становится обидно, что она так и не нашла Аннабель. Не узнала, как теперь она живёт. Это кажется несправедливым.
Её дыхание слабеет, каждый вдох — как нить, что рвётся, и она думает: «Если это смерть, то почему так тихо? Я думала, будет громче, ярче. А тут только самолёт». Ева хочет протянуть руку к нему, но пальцы не слушаются, лежат неподвижно.
— Я не хочу умирать. Не сейчас. Не так, — шепчет она, но голос тонет в пустоте, как крик в бездне.
Самолёт растворяется за облаками, а мысли гаснут, как угли в костре. Последнее, что она видит, — белый след в небе, как линия, что могла бы стать её картой, если бы не ошибки, что теперь утягивают её в темноту.
Глава 15. Пробуждение
Ева приходит в себя медленно, как будто выныривает из глубокой воды, где темнота обнимала её слишком долго. Её тело не слушается, каждая мышца ноет, всё пульсирует, и она с трудом осознаёт, что лежит на кровати в больничной палате. Белые стены слепят, запах антисептика режет нос, а слабый гул лампы над головой звучит, как далёкий ветер. Она пытается пошевелиться, но руки дрожат.
Рядом сидит Рейвен, его беспокойный взгляд внимательно следит за ней. Он молча подкладывает под её спину подушку, помогая сесть, и Ева чувствует его холодные пальцы на своей коже.
— Пить… — шепчет она, пересохшие губы едва шевелятся, язык прилипает к нёбу. — Хочу… пить…
Рейвен молча наливает воду в стакан. Ева хватает стакан дрожащими руками и жадно выпивает, часть воды стекает по подбородку, но облегчения нет. Жажда не уходит — она жжёт горло, словно неугасающий огонь.