— Ещё, — просит она, протягивая пустой стакан.
Рейвен наливает снова. Ева выпивает второй стакан залпом, но ощущение не меняется. Жажда остаётся, голодная и неутолимая, как зверь, проснувшийся внутри неё.
— Почему… почему я всё ещё хочу пить? — её голос дрожит, в глазах появляется тревога. — Жажда не стала меньше.
Ионна и Агата стоят у двери, их лица напряжены, они переглядываются, словно знают что-то, чего Ева пока не понимает. Айзек открывает рот, чтобы заговорить, но Рейвен опережает его:
— Ты… ты теперь вампир, Ева.
Слова звучат тяжело, как удар под дых. Ева смотрит на него с недоумением, её зрачки расширяются от ужаса и внезапного осознания. В её голове вспыхивают обрывки воспоминаний — переулок, боль, самолёт в небе. Всё складывается в страшную картину. Лицо Евы искажается от разочарования, сердце сжимается от страха. Она понимает: её прежняя жизнь закончилась, а жажда в горле — это не просто жажда, а вечный голод, от которого ей теперь не избавиться.
Дверь палаты скрипит, и входит медсестра. В руках у неё — пакет с темно-красной жидкостью и трубочка, тонкая, как соломинка для сока. Она кладёт их на тумбочку рядом с кроватью Евы, не говоря ни слова, и уходит, оставляя за собой лишь запах антисептика.
Ева смотрит на пакет, взгляд прикован к густой жидкости, что колышется внутри, как живое существо. Её горло сжимается, жажда скребётся внутри, но в груди — буря. Она поднимает глаза на Ионну, Агату, Айзека и Рейвена, что стоят рядом, их лица выражают тревогу и ожидание.
— Оставьте меня одну, — просит Ева, голос хрипит, как ветер в пустом переулке, слабый, но твёрдый.
Они переглядываются, но уходят, шаги их стихают за дверью, и Ева остаётся наедине с тишиной. Она встаёт, тело дрожит, но слушается, делает шаг, потом другой, аккуратно, словно пробует лёд под ногами, и удивляется, как легко она держится на ногах после всего. Но грусть никуда не уходит. Она возвращается на кровать и ложится лицом к окну, пытаясь сбежать от реальности в этот унылый зимний пейзаж, отвлечься.
Проходит не так много времени, когда дверь открывается, и в палату входит Рейвен. Его присутствие ощущается сразу — тень от фигуры ложится на пол, длинная и мрачная. Он подходит к кровати и смотрит на Еву, его голос звучит ровно, но в нём чувствуется холодная уверенность:
— Тебе нужно пить кровь. Ты теперь вампир.
Ева не поворачивается к нему. Её ответ звучит глухо, почти безжизненно:
— Я не вампир. Не буду.
Рейвен не отвечает. Вместо этого он делает шаг ближе, берёт пакет с кровью с тумбочки и открывает его. Ева напрягается, боковым зрением следит за его движениями. Видит, как он подносит пакет к своему рту, а затем закрывает его и кладёт обратно. Она не понимает этого действия, но если он хочет пить — пусть берёт, ей не жалко, всё равно она это пить не будет.
Дальше всё происходит слишком быстро, неожиданно. Рейвен хватает Еву за плечи, резко разворачивает к себе и прижимает свои губы к её губам. Тёплая, солоноватая жидкость вливается в её рот. Ева замирает в шоке, её глаза расширяются, и она машинально глотает. К её удивлению, кровь не вызывает в ней отвращение, а мучительная жажда, которую она пыталась игнорировать, немного отступает, словно тело само принимает то, что она отрицает.
Оттолкнув его, Ева замахивается, чтобы дать пощёчину, но Рейвен с лёгкостью ловит её запястье. В голове крутятся мысли совершенно не к месту. Она думает о том, что он украл её первый поцелуй, чтобы влить эту проклятую кровь. Как он посмел? Это было её, а он забрал это, как будто имел право. Обида и гнев сжигают её изнутри, и она выдыхает, голос дрожит от эмоций:
— Я выпью кровь, если ты больше не будешь меня целовать. И оставишь меня одну!
Рейвен смотрит на неё, его взгляд темнеет, но он молча кивает. Отпустив её руку, он разворачивается и выходит из палаты. Ева снова остаётся одна, в груди бушует смесь гнева, обиды и странного, почти неуловимого облегчения. На тумбочке лежит красный пакет — символ её новой реальности, от которой она больше не может отвернуться.
Пальцы сжимаются в кулаки. «Это не я. Я не хочу быть такой», — думает она, но жажда шепчет громче, зовёт, как звёзды, что манили её с Аннабель. Со скрежетом, как будто ломает себя, Ева садится на кровати, скрип пружин режет тишину. Она берёт трубочку и дрожащими руками вставляет её в пакет — также, как видела у Агаты в тот день, когда застала её в донорском пункте. Сердце стучит барабаном. Ева подносит трубочку к губам и делает первый глоток.
Кровь течёт по языку, тёплая, густая, с привкусом железа и чего-то живого. Её глаза закрываются, слёзы катятся по щекам, горячие, как звёзды, что падают с неба. Она ненавидит себя за это — за то, что теперь она одна из них, за то, что её мечты о свободе стали клеткой из вен и клыков. Но вкус… вкус ей нравится, и это страшнее всего. Ощущения приходят следом — сила, что растекается по телу, как солнечный свет по траве, ясность, что прорезает туман в голове. Ева пьёт, слёзы смешиваются с каплями крови на губах, и она думает: «Я не хочу этого. Но почему это кажется таким… правильным?»