Она откидывается на подушку, трубочка выпадает из рук, пустой пакет шуршит. Ева смотрит в потолок и понимает: назад пути нет. Звёзды, что она искала, теперь внутри неё, но они тёмные, и их свет — это жажда, с которой ей придётся жить. Слёзы всё ещё текут, но вкус крови остаётся, и Ева ненавидит себя за то, что он ей нравится больше, чем она готова признать.
***
В палате тихо, только слабый гул лампы над головой нарушает тишину. Рейвен сидит рядом, уткнувшись в телефон, пальцы лениво скользят по экрану. На тумбочке стоят подарки — коробка конфет в золотой обёртке и кусок торта с кремовой розой — подарок от Ионны и Агаты. Надпись из сахарной пудры гласит: «Выздоравливай!», но Ева даже не смотрит в эту сторону. Её пальцы сжимают край одеяла, ногти впиваются в ткань, словно пытаясь удержаться за что-то реальное.
— Ты можешь уйти, — говорит она, кажется, в сотый раз, но голос звучит почти беззвучно, как шелест засохших листьев.
Рейвен не двигается. Его тень на стене кажется больше, чем он сам — растянутая, бесформенная, она напоминает Еве о том, что они теперь оба принадлежат к миру, где свет искривляется.
— Зачем ты тогда здесь? — Ева поворачивает к нему лицо. На щеках — высохшие следы слёз, глаза красные, злые. — Чтобы напоминать, что я теперь монстр?
— Ты не монстр, — его голос ровный, но в нём внезапно прорывается что-то живое, словно трещина в льдине. — Ты выжила.
Она хочет швырнуть в него подушкой, но руки словно прикованы к матрасу. Вместо этого Ева замечает шрам на его плече рядом с шеей — тонкую белую линию, обычно скрытую под воротником. Раньше она думала, что это след от ножа или чего-то другого. Теперь понимает: следы клыков.
— Как ты стал… таким? — вопрос вырывается сам собой, будто её язык действует наперекор разуму.
Рейвен замирает, глаза больше не скользят по экрану. Его пальцы сжимают телефон, костяшки белеют. Кажется, он вот-вот встанет и уйдёт, но вместо этого начинает говорить, переводя взгляд на стену, словно обращаясь к призракам:
— Это было лет пять назад. Родители уехали в круиз. Оставили дом на меня и Айзека, — он произносит это без эмоций, как будто читает чужой дневник. — Айзек привёл девушку. Она сказала, что мы «слишком красивы, чтобы стареть». Оказалось, что она вампир.
Ева представляет юного Рейвена без этой вечной хмурости. Мальчика, который ещё верит, что мир справедлив.
— Она была слишком сильной — никто из нас не справился. Она привязала нас к батарее в подвале, — его голос немного дрожит. — Вливала свою кровь. Это было… ужасно. Тошнило, тело выворачивало, а она смотрела на нас, как на свои трофеи. Я ненавидел каждую секунду.
Он резко встаёт, подходит к окну. За стеклом — снег, падающий медленно, как пепел. Его отражение в стекле выглядит размытым, нереальным.
— Айзек это принял, смирился. А я… — он обрывает фразу, сжимая кулаки. — Я не хотел становиться тем, кем меня сделали. Каждый день хотел вырвать это из себя.
Ева смотрит на его спину, на напряжённые плечи. Впервые замечает, как он сутулится, будто несёт невидимый груз.
— Поэтому ты не хотел быть похожим на Айзека? — её голос звучит тише, мягче, злость в ней почти стихает.
Рейвен кивает, не поворачиваясь.
Ева отводит взгляд. Её пальцы разжимают одеяло. Она не хочет всего этого, не хочет понимания. Но в тишине, что снова опускается между ними, есть что-то невыносимо родственное.
— Останься, — шепчет она Рейвену, глядя в стену. — Но если ещё раз тронешь меня без спроса — вырву твои клыки.
Уголок его губ дёргается — что-то вроде улыбки. Он садится обратно, достаёт из кармана леденец на палочке, обёрнутый в яркий фантик, и кладёт его поверх упаковки торта. Жест одновременно нелепый и трогательный.
— Совсем забыл, что Агата просила передать, сказала, что это «для настроения».
Ева фыркает, но краем глаза следит, как леденец медленно покрывается каплями конденсата из-за недавнего холода улицы. Может, завтра. Может, через неделю. Но когда-нибудь она его съест.