— Привет, — улыбается Агата. — Добро пожаловать в «Руку помощи».
Рейвен кивает, не говоря ни слова, и выходит из кабинета, его ботинки стучат по полу, как метроном, отсчитывающий время до неизбежного. Маркус чем-то занят и говорит лишь «Привет».
— С остальными познакомишься позже, — продолжает Лилит. — Когда они будут здесь.
За окном ночь сплетает из звёзд узоры, а Ева думает о чердаке, о крыше, где Аннабель её ждёт. Но здесь, в этом месте среди запахов хлеба и доверия, она чувствует, как трещины в душе начинают зарастать — медленно, как срубленная кора на дереве.
Уходя, Ева быстро добирается до нужного адреса, взбегает по лестнице подъезда, сердце — колокол, бьющийся о рёбра. В рюкзаке болтаются печенья, обёрнутые в шёпот надежды: «Анни увидит цветок на подоконнике. Поймёт, что мы больше не призраки».
Чердак встречает её ледяным дыханием. Воздух густ от тишины, будто кто-то выключил звуки мира. Матрас пуст, словно Аннабель стёрла себя ластиком. Остались только бумажный журавлик, записка и конверт с деньгами.
«Если ты читаешь это, я уже в пути. Прости, что ушла вот так. Эти деньги — твой выбор. Возвращайся или лети дальше. Я буду ждать тебя, даже если ты не придёшь. — Анни».
Буквы идут лесенкой, Аннабель писала на коленке. Ева сжимает конверт, и бумага впивается в кожу. Она вылезает на крышу, таща за собой атлас. Страницы шуршат, как крылья. Орион, Кассиопея, Лира... Все они теперь — тюремщики, заковавшие Аннабель в созвездие «Чужой жизни».
— Вы солгали, — шепчет Ева, чиркая спичкой. Огонь лижет уголок страницы, жадно пожирая Сириус, Большую Медведицу, Млечный Путь. — Никто не укажет мне дорогу. Я должна это сделать сама. Вы больше не властны надо мной.
Пламя танцует в её зрачках, рисуя на крыши театр теней. Ветер подхватывает пепел, унося его в сторону труб тепловой электростанции. Ева стоит на краю крыши и чувствует, как трещина в груди становится бронёй.
— Я — своё созвездие, — говорит она ночи.
Холод впивается в кожу иглами. Ева бежит, поджав плечи, будто пытаясь спрятать сердце в грудной клетке. Слёзы замерзают на ресницах, превращая мир в калейдоскоп из размытых фонарей и чёрных окон. Задний вход «Руки помощи» пропускает её в коридор.
Она пролетает мимо стойки, где Лилит перебирает бумаги при свете настольной лампы. Ева прикрывает лицо и мчится вверх по лестнице. Комната на втором этаже встречает её одиночеством. Она падает на кровать, впиваясь лицом в подушку. Вой, который вырывается из груди, глухой, будто издалека — точно плачет не она, а её тень, оставшаяся на чердаке.
Стук в дверь — три удара, осторожных, как прикосновение к хрупкому стеклу.
— Можно? — голос Лилит мягкий.
Ева стирает лицо рукавом и садится на кровати.
— Да… — выдыхает она, превращаясь в «Евгения» снова: подтягивает плечи, грубеет голос.
Лилит входит, принося с собой запах лаванды.
— Что-то случилось? — спрашивает она с заботой.
— Сестра… уехала, — Ева не выдерживает, сжимая простыню в кулаках. Слёзы текут уже без спроса.
Лилит не задаёт вопросов, садится рядом на кровать и кладёт руку на её спину, аккуратно прижимает к себе. Жар сквозь ткань куртки обжигает. Её объятия — тёплый плащ, наброшенный на промокшую душу. Ева тонет в этом тепле, вдыхая запах лаванды. Но в груди шевелится червь лжи. Ей хочется крикнуть: «Я — врун! Я — девочка». Но под париком слова застревают, превращаясь в комок.
— Иногда те, кого мы любим, уходят не потому, что перестали верить, — голос Лилит звучит, как шёпот листвы. — А потому, что иначе не могут дышать.
За окном начинает идти снег. Лилит гладит её по спине, будто стирая следы побегов, а Ева закрывает глаза, представляя, что где-то Аннабель тоже смотрит на эту метель.
— Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, — говорит Лилит, и Ева слышит в этом обещании росток нового мира. Мира, где можно вырасти, как бабочка из кокона.
Но когда дверь закрывается, Ева снова смотрит в зеркало. Там, под париком, прячется девочка с глазами цвета затмения. Она шепчет отражению:
— Прости.
Глава 4. Сорванная маска
Спортзал гудит, наполненный тяжёлым дыханием и лязгом железа. Ева стоит перед козлом — деревянным зверем с облезлой кожей, немым свидетелем тысяч прыжков и падений. Ей нужно показать, как через него прыгать, продемонстрировать мастер-класс жителям приюта. Но его спина, потёртая до блеска, кажется горной грядой, непреодолимой и насмешливой.
Она разбегается, но ноги предают её, будто отказываясь участвовать. Вместо полёта — рывок в пустоту. Ева с гулким стуком садится на козла, и на миг всё вокруг замирает. Мужчины ахают хором, их шипение — змеиный хор, обвивающий её шею: «Бедняга, яйца-то целы?».