— Давай еще раз.
— Давайте.
— Давно ли Игорь Михайлович знаком с твоим отцом?
— Года два.
— И как они познакомились?
— На родительском собрании. Не было тогда классного, и он проводил собрание.
— И что? Прямо так и познакомились?
— Нет. На почве футбола. Они оба за «Спартак» болели.
— И что?
— Стали встречаться.
— И когда Игорь Михайлович приходил, они что, таблички чертили? Игра на выезде, игра дома?
— Да. Чертили.
— И что еще делали?
— Беседовали.
— Выпивали?
— Да так. Немного и иногда. Папа про войну рассказывал. Про другие города и страны.
— А языки твой отец знал?
— Хенде хох и яволь. Еще русиш швайн.
— А Игорь Михайлович?
— Он же преподаватель.
— Хорошо он знал язык?
— Наверное.
— А ты?
— Да я этот французский ненавижу. Он мне им все печенки проел.
— А в школе другое говорят.
— Это иллюзия. И больше ничего. Мне, конечно, язык легко дается, но он мне неинтересен.
— А пробовала когда-нибудь в бумагах из архива отца что-нибудь переводить?
— Зачем? Что, у меня других дел нет. А папу я скоро увижу?
— Конечно, скоро. Вот только поговорим с тобой, и еще — поможешь нам в одном деле.
— А…
— А рефераты твои? А грамоты на олимпиадах?
— Рефераты за меня сам Игорь Михайлович и писал.
— То есть как?
— Для поддержания престижа школы. И Римма про это знает.
— А почему ты решила, что Римма какой-то интерес испытывает к твоей персоне?
— Ну вы же ее допрашивали?
— Беседовали, мой друг, беседовали. Ну, положим, рефераты. А очные ставки?
— Так это же разговорный язык. Дело техники.
— Ты быть-то кем хочешь, Аня?
— Фотомоделью.
— Ну что ж. Язык знаешь, фигурка ничего.
— Вы же ее еще не видели.
— Аня, дружок! Ты заходишь несколько далеко.
— Не дальше дозволенного.
— Вот что. Отец твой с газетой нашей как-то сотрудничал?
— А как же? Стихи про войну писал.
— И что? Печатали?
— Нет. Собирались, но он свою карьеру сам погубил.
— То есть как?
— Про товарища Сталина стихи написал.
— Какие?
— Я только начало помню. Прочесть?
— Попробуй.
Я читаю стихи совершенно другого человека. В журнале одном видела. «Я слез не проливал по Октябрю, / в следах коммунистических подпалин, / но почему все чаще говорю: / ночами я с тобой, товарищ Сталин?»
— Что, прямо так и написал?
— Да, так. После этого его подборку и завернули.
— А сама ты кого-нибудь знаешь из газеты?
— Да, знаю кое-кого. Приходил в школу журналист.
— Ага. Вот посмотри фотографии. Узнаешь кого-нибудь?
— Вот этого, — говорю я, показывая на Желнина. То, что я его знаю, уж никак ему повредить не сможет.
— Ну и чудненько. Как, говоришь, его зовут?
— Сергей Ильич. Желнин. Он нам про профессию рассказывал и потом кружок вел.
— Какой?
— Журналистский.
— И ты тоже туда ходила?
— Пару раз. Мне это неинтересно. Я на аэробику хотела, но папа денег не дал. Нет у нас денег. А домой вы меня отвезете?
— Обязательно.
— А можно до подъезда доехать и до квартиры проводить?
— Несомненно.
— Под руку.
— Да хоть под ногу. И этот… Желнин, случайно, французского не знал?
— Откуда? Только журналистский. А это, согласитесь, даже не русский.
— Соглашаюсь.
— Домой меня отвезите?
— Хорошо. А еще скажи: какие-нибудь другие люди в бумагах твоего отца разбирались? Давал он их кому-нибудь?
— Вряд ли.
— Съездим еще кое-куда.
— А потом домой?
— Ага.
— Что нужно делать?
— Съездим в одно место, и опознаешь одного человека.
— Какого?
— Сережу Желнина.
— С радостью.
— Тогда поехали.
Ехать оказалось совсем недалеко. Больница городская. Значит, Желнин, друг сердешный, лежит и выздоравливает, а документы его потеряны. Родственники его далеко. Могли бы кого и с работы отвезти. Из газеты. Нет, я понадобилась. Значит, не столько Желнин им нужен, сколько проверка его личности посторонним человеком. Друзья-то ведь могут и соврать. А я вроде бы выкрутилась. Поверил мне гражданин начальник.
В больницу мы вошли с черного хода. Я здесь была как-то в детстве, когда ногу вывихнула. Еще когда флюорограмму делали и по другим пустякам.
Мы получили халаты, и доктор, начальник здешний, нас повел. Только повел куда-то вниз. Во хлад и сумрак. Настроение мое не улучшилось.
То, что это больничный морг, я поняла как-то сразу, хотя отродясь в моргах не бывала. Посторонние трупы — куда ни шло. Дело житейское. Но Сергей Ильич Желнин лежал среди прочих, и лик его светлый был возвышен и печален. Я еще успела кивнуть в знак согласия, но, когда увидела, что чернила на бирке, привязанной к его правой ноге, расплылись, мне стало жаль его до потери сознания, и очнулась я уже в другой комнате.