— А сейф как нашли?
— Зеркальце со стены снимал.
— И где оно?
— В расположении части. В сидоре.
— Когда напишете, свободны. И помалкивайте там. Про диверсантов.
— Слушаюсь.
Вот и все. Я вернулся к себе, листочки из шкатулки вынул, подумал хорошо, планшет подпорол, вложил туда пачечку, а она тонкая, небольшая, и прихватил суровой ниткой. И вовремя я это сделал.
Через три дня, демонтировав оборудование, в автобусе мы ехали в сторону России. Это был уже тыл. Ехали спокойно. Остановил нас пост, проверил документы. Старший лейтенант, два ефрейтора, рядовой. Камуфляж с иголочки, оружие новое. Я еще позавидовал: вот как кое-кого стали снабжать.
Нам было велено посадить в салон троих танкистов. Велено так велено. Открылись дверки, и мы поехали.
Если бы мы вернулись к посту через три минуты, то никаких новых форменок уже бы не обнаружили. А еще через пять минут следовавший с десятиминутным интервалом Ковалев на своем КамАЗе не обнаружил на дороге нашего автобуса, а проехав еще километров семь, увидел его на опушке леса, вдалеке. Никому, кроме Ковалева, он был неинтересен, и, не заметь он его, я бы сейчас этого не рассказывал. А произошло вот что.
Знакомства на фронте коротки и мгновенны, как расставания. Про замок злополучный танкисты узнали довольно скоро. Убедились, что мы именно те, кого они разыскивают, а мы убедились, каковы в деле диверсанты. «Диверсанты», впрочем, — слишком убогое название. Спецназ, одним словом. Еще через пять минут мы лежали за автобусом на той самой опушке, рожами вниз, руки стянуты за спиной. А «танкисты» быстро и умело производили досмотр личных вещей. Коробочку ту они нашли сразу и меня оттащили в сторону. Посадили спиной к дереву, и старший, с капитанскими погонами, спросил:
— Из замка шкатулка?
— Из него, родимого.
— А то, что внутри?
— Были какие-то бумажки.
— И где они?
— Сжег.
— То есть?
— Я уже в штабе говорил.
— Ты, видать, на той войне видал виды. Зеркальце-то знатное.
— Забирайте.
— Спасибо. Непременно заберу. А бумаги…
— Сжег.
— Зачем?
— Растопка нужна была.
— А газета «За Родину» не годилась?
— Намокла.
— А карта, бланки приказов?
— Вы папку мою, планшетку посмотрите. Мокрая.
Капитан из планшетки все вытряхнул. Бумаги действительно подмокли, что было видно по характерной желтизне и загнутым краям. Капитан подержал то, что искал так основательно, и бросил на траву.
— В замке вы, что ли, были? — уточнил я.
— Да. Помолитесь немного. Или там товарища Зюганова помяните. — Он дал отмашку, и заработали ножи. Это убивали моих товарищей. Я закрыл глаза…
…— А вы с нами пойдете. А то мне не поверят. И еще к вам вопросы будут.
Когда меня усаживали со связанными за спиной руками в автобус, накинув сверху шинель, КамАЗ Ковалева свернул с дороги и медленно стал приближаться к опушке. Спецы были спокойны и деловиты. Они отвлеклись на мгновение, и тогда я ударил того, что был ближе ко мне, сапогом по яйцам, упал и подкатился под автобус, потом каким-то безумным усилием вынырнул с другой стороны, поднялся, чтобы Ковалев мог меня увидеть, и побежал. А пробежав метров десять, упал, ровно в тот миг, когда по мне выпустили очередь. Но главное произошло: Ковалев оценил обстановку и, встав на подножку, стал стрелять из своего «Калашникова» с ходу, а водитель развернул машину резко вправо, потом бросил влево. Это и решило все дело. Ни в какой автобус они не бросились, а побежали в лес, потому что со стороны дороги уже бежали бойцы. Движение-то было интенсивным. А народу шаталось по лесам немерено. Ушки у всех были на макушке.
— Мать честна, майор! Что же это?
— А то, Ковалев, что прежде мне руки развяжи.
Я поднялся и первым делом нашел свою планшетку. Потом шкатулочку. Зеркальце же «капитан-танкист» унес с собой. Выполнил обещание.
В штабе я доложил о происшедшем и через два часа опять говорил с особистами. Потом в течение недели еще несколько раз. И все. Бог миловал. Теперь я просто был обязан узнать, что было написано на этих листочках.
Сойкин пробует жить под колпаком
Отправив Аню в школу, Михаил Иванович Сойкин крепко задумался. Ему теперь неопределенно долгое время придется жить под колпаком. И если бы только ему. И колпак этот, удушливый, но хрупкий, от неловкого движения мог лопнуть, обрушиться на головы находившихся под ним и осколками своими пресечь течение их жизней.
Он оделся, вышел из квартиры, аккуратно запер дверь. Новый замок еще не разработался, ключ ригельный проникал в его чрево с трудом, но дверь после ремонта выглядела надежно, основательно. Толкнув ее еще раз для очистки совести, Михаил Иванович спустился вниз по лестнице и оказался на улице. Те, кто следили за ним на этом участке, располагались, должно быть, в одном из домов неподалеку. Сейчас кто-то невидимый доложил, что объект из дома вышел. До работы путь неблизкий.