Пешком на станцию и одна остановка электричкой. Там бывший цех механического завода. Теперь фирма «Рекрут». Хозяин — голландец. Вновь набирают людей, демонтируют станки и оборудование, разукомплектованное за время «вынужденных отпусков», завозят автоматическую линию. Михаил Иванович оказался востребованным — лучше него старое производство на сегодняшний день никто не знает. Что такое деньги, он почти забыл. Пенсия смешная вся уходила на Аньку. Девка молодая, в обносках в школу не пошлешь. «Рекрут» платил хорошо и регулярно. Если раньше номенклатуру изделий рекомендовал не разглашать первый отдел, то теперь менеджер по режиму. Делали примерно то же самое, но уже не для родной Советской армии, а для абстрактного заказчика. Куда уходили изделия с заводского двора, не знал на заводе никто. То есть почти никто. Михаил Иванович догадывался. Он знал, в каких странах и для каких целей то, что производилось на мехзаводе, могло быть востребовано. Работу эту он желал и был ей мучительно рад, и мука эта разрывала его на две неравные части. На одной половине Анька, с неизвестным будущим, страшным и непредсказуемым, на другой интересы страны, которой уже не было фактически, но которая все же в судорогах и кривляниях из последних сил сопротивлялась своему уничтожению.
До станции двадцать пять минут пешком. Общественный транспорт приказал долго жить месяцев так с восемь. Шел он в сопровождении топтунов. Не одних и тех же — а разных. Но время от времени фигуры вдалеке повторялись. Наружна эта продолжалась уже недели три, а списочный состав оперативных сотрудников был ограничен.
Нужно отдать должное, они меняли каждый раз одежду, вели себя аккуратно, ненавязчиво. Не хочешь — не смотри. Не нравится — не замечай.
На перроне, перед посадкой в электричку, его передали другому человеку. При выходе из нее — третьему. В цехе он на виду. Или работает с чертежами и спецификациями по новому оборудованию, или ходит по пролетам, как бы наблюдая за ходом работ, а на самом деле думая о своем. Стол его, в бывшем кабинете начальника цеха, завален чертежами. Мужики, засидевшиеся без работы, все делают в охотку, быстро, хорошо. Михал Иваныча уважают.
Обратный путь в том же порядке. Передают его по этапам до самого дома. А дома слушающие стены. Человека со стороны он в цехе вычислил бы быстро. Не было такого. Значит, кто-то из своих. Собеседование. Интересы государства. Неблагонадежный. Вы бы не могли нам помочь в этом деле?.. А как не помочь, когда так не хочется терять работу.
Однажды, из озорства, он на электричке не поехал, а пошел просто так, вдоль насыпи. Идти предстояло километра три, и его, по всей видимости, потеряли. В километре примерно от городка проехал мимо автомобиль, чуть притормозил, потом медленно поехал дальше. Наконец притормозил опять, и молодой человек, приоткрыв дверку, предложил садиться. Чего грязь месить? Михаил Иванович удовлетворенно уселся рядом с водителем и попросил его довезти до дома. Они было двинулись в нужном направлении, но потом тот, что сзади, спросил про адрес. Михаил Иванович назвал.
Больше он потом таких экспериментов не проводил. И себе неудобство, и людям нервотрепка. Люди делают свою работу, причин и следствий знать не должны в принципе. У них и без него дел много…
Аня Сойкина
Полтаха появился у нас в классе на третий день после достославных событий. Римма представила его и объяснила про родителей-военнослужащих. Дело житейское. Парнем он оказался компанейским, копейку в кармане имел и вскоре стал душой общества. Родители его еще не приехали, и пока он жил один в двухкомнатной квартире на улице Перцева. Контейнер с вещами должен был прибыть одновременно с родителями, и он спал на раскладушке, а вечера коротал в свободном постижении жизни. Как он объяснял, школа его в Дагестане просто закрылась. Русские, предчувствуя близкую войну и скорый кошмар, уходили и оттуда. Бригада, где служил отец, сократилась до полка, а лично его папашу перевели вот сюда. Про Дагестан он рассказывать не любил.
Я пару раз посетила его «дупло» вместе с компашкой. Подробностей недавних событий, к которым я имела самое прямое отношение, никто толком не знал. Я даже как-то успокаиваться стала, в себя приходить. Дядя Ваня о себе не напоминал. Вообще-то исчезновение преподавателя при загадочных обстоятельствах, сопровожденное трупом в его квартире, — событие не из последних. Только в городе почти одновременно столько людей пропало, что какая-то атрофия восприятия наступила. То, что меня допрашивали как свидетельницу, знали, то, что я бегала от тех, кто допрашивал, знали, и это мне придавало некоторый шарм. Но приближались экзамены и отодвинули на второй план все остальное. Нам прислали другого преподавателя французского. Я поговорила с ним немного, и он убедился, что дальнейшие занятия со мной пустая формальность. Только вот семинаров наших было безумно жаль.