— Я думаю, можно будет потом по каждому направлению дать отдельный текст.
— Вы думаете, можно? Сухарики будете к чаю?
— Нет, спасибо. И сахара не нужно. Кого бы вы из исследователей еще выделили?
— Ну конечно, Вельнера. Это теория циклов. Маленький в тридцать шесть лет и большой в триста шестьдесят.
Период с 1648 по 3808 год — полный цикл. Тогда и заканчиваются пророчества. 2160 — одна двенадцатая великого лунного года. Я упускаю Манфреда Шрамма, с его акустическими версиями. Это тупик. Хотя что-то там, возможно, есть.
— Вы-то сами к чему склоняетесь?
— К самому простому. Бинарная система. Или магический квадрат. L и О. Два символа. Но здесь нужна настоящая прокрутка на машине, а для этого необходимо очень грамотно вогнать в компьютер текст.
— А текст не весь.
— Вот именно.
— А если бы весь? Чем бы это грозило человечеству, и что бы это ему стоило?
— Ну, во-первых, бинарная версия еще не абсолютно точная. А во-вторых, абсолютно точные предсказания будущего уже существуют. Прямое видение. Правда, эти клочки откровений старцев и блаженных девочек разрозненны и хранятся за семью печатями. А если бы все это объединить, мы нашли бы много интересного. Может быть, история бы переменила свое плавное течение.
— «Тайна откровения настолько замаскирована, что можно проходить мимо нее сколь угодно долго».
— А вы действительно владеете темой.
— А скажите, Завалишин, на ваш взгляд, — это слишком неточно?
— Ну, это ни в какие ворота не лезет. Хотя читать приятно. Бульварный такой романчик.
— Вы согласны с доктором Люстрио, что Никулло, Рюир, Кахир представляют наиболее интересные и полные исследования?
— Самый интересный — это, конечно, Пишон. «Нострадамус и тайна времен».
— А на родине маэстро, во Франции, есть у вас коллеги?
— Конечно. Серж Жюли. Будете во Франции — передавайте привет.
— У нас как раз главный редактор на ярмарку едет. Через месяц. В Лилль.
— А почему не в Париж?
— Куда пригласили…
— Вы серьезно?
— Ну да…
— А нельзя ли кое-что передать и кое-что забрать?
— Героин?
— Шутки шутите.
И Желнин нужный адрес получил. В Марселе-городе.
Филолог
Работа моя все же была не сделана. Инфинитивы и будущее время некоторых безличных глаголов во времена прорицателя настолько отличались от тех, что мне знакомы, что самостоятельно я не мог проникнуть сквозь времена и звезды. Мало кто на просторах нашей расчлененной державы разбирался в этой тарабарщине.
Старик Щавинский Илья Ильич жил в Петербурге, то есть на маршруте нашего следования, и в этом было счастливое предзнаменование. Так мне казалось. В свое время он читал у нас курс, но я оказался невнимательным слушателем, да и не дошло тогда до глубокого проникновения в суть вещей. Старикану должно быть сейчас где-то семьдесят пять, если жив еще. Прежде же я должен был узнать и его адоес, для чего позвонил на Мойку, в Герценовский. Да, жив профессор, а кто вы? Ах, бывший студент, очень хорошо, а какого выпуска?.. Нет, ничего, очень приятно, сейчас поищем. Вот телефон, а адреса нет. Вы позвоните…
Жил Илья Ильич в доме по Машкову переулку. Я и не знал такого. Не стало улиц с фамилиями вождей, но была еще улица Ленина на Петроградской, была Свердловская набережная и станция метрополитена имени матроса Дыбенко. Или комиссара. А Машков оказался Запорожским. Большие и Малые Конюшенные, Миллионная, Морские и не Морские. Я жил совершенно в другой системе координат. В Казанском соборе шла служба, восстал из праха и спячки Спас-на-Крови, а обилие буржуйских учреждений, в виде банков и маклерских контор, почему-то называемых агентствами недвижимости, повергало меня в изумление и трепет. Магазины ломились от совершенно всего, а нищие престарелые петербурженки просили на хлеб. Анька вошла в ауру этого города совершенно свободно, поскольку не знала города предыдущего. Ларьки, наружная реклама, реклама в метро, автоматы на коленях милиционеров, охраняющих вход в буржуинства. Девки в черных чулках и юбках до пупа. Но чудная свежесть этого месяца и ожидание перемен к лучшему, обещанных мастером проникновения в будущее, виртуозом заморачивания голов, предполагали возможность дальнейшей жизни.