— Трудно сказать. А где это? Фото как бы не наши. Странные.
— А они вам странными не показались?
— Господин Эжен Гар сказал, что они из Нормандии.
— Да. Они там побывали. Ну и что странного?
— Да нет. Так он себя и вел. Нормандцы — народ осторожный, сдержанный, себе на уме. Говорят двусмысленно и неопределенно. Чтобы впросак не попасть.
— А он как говорил?
— Да почти и не говорил вовсе.
— А по произношению?
— В наше время «уи» звучит везде одинаково. Но северяне глотают немые «е», гасят неносовые звуки. Скорее, этот парень был с Юго-Запада. У него «р» как-то на их манер. Раскатисто. Скажем, район Беарна. А в общем, по нему нельзя было определить его родные места. Он говорил слишком правильно.
— Как иностранец?
— Как иностранец.
— И что они делали?
— Отдыхали. Гуляли.
— Алкоголь, наркотики?
— Нет. Легкое вино. Только они не дочь и отец. Это видно все же. И все время ссорились.
— А картины?
— Он этот лист бумаги положил на стол, едва приехал. Пару раз мазнул кистью. А потом я заходил утром, когда они сбежали.
— За номер заплатили?
— Даже вперед. С этим не было проблем.
— У них был кто-нибудь?
— Нет. Но сразу за ними, следом, подъехали господа. Спрашивали их. Вернее, похожих на них. Я сказал, что они были в девятнадцатом номере.
— И что?
— Они сказали, что им, возможно, оставлено письмо в номере. Мы поднялись. Никакого письма не было.
— А как выглядели эти люди?
— Как агенты.
— Агенты чего?
— Чего угодно. Как в фильмах.
— Теперь, если позволите, арманьяка. Ветчину и хлеб.
— Да, господин инспектор.
Прованс
— Знаешь ли ты, что такое мистраль, девочка?
— Не называй меня девочкой.
— Хорошо.
— Хорошо после бани.
— Что-то я не слыхал такой поговорки.
— Поменьше читать надо, больше жизнью интересоваться.
— Ну, у тебя-то с этим полный порядок.
— Не жалуюсь.
Окна в автобусе были открыты. Старенький автобус, похожий на ЛАЗ, только красный. С желтой горизонтальной полосой и рекламой чипсов на правом боку. В салоне, кроме нас, всего шесть человек. Двое стариков в черных одинаковых рубашках, новых. В проходе возле стариков корзина, прикрытая белой материей. Наверное, оливки. Они здесь на каждом шагу. Продаются на маленьких рынках, свежие, консервированные, всякие. Я попробовала один раз и осталась недовольной. Учитель жрет их беспрерывно.
Остальные четверо — какие-то работяги. У них с собой плетеная бутыль красного вина. Они передают ее друг другу и отхлебывают из горлышка. Закусывают время от времени белым хлебом и опять же оливками. Счастливые часов не наблюдают. Я наблюдаю окрестности. Пейзаж за окном меняется беспрерывно и значительно. Только что была изрядная вершина, потом горы пониже, потом земля, только очень каменистая, потом опять горы. Я заснула, когда начались заливные луга.
Это просто безумно красиво. Дело шло к вечеру, и некоторая розоватость в бликах уже замечалась. Зеленое, розовое, голубое. Учитель сам не свой. Сейчас он запоминает основные цвета, примерную композицию. Завтра начнется «волшебство». Дела у него, как видно, идут неплохо. Даже я вижу. Стал бы он там, на Севере, художником. Ходил был по инстанциям и перфомансам. Копейку бы зашибал. И сюда ездил, за деньги какие-нибудь муниципальные. Но тут отец со своим трофеем. Тут я с любовью к романской группе языков. Все одно к одному. А вот и они. Легендарные оливковые рощи.
— Это оливки?
— Они самые.
— А ты откуда знаешь?
— Характерные листья. У тебя со зрением плохо?
— Большое видится на расстоянии. А оливки не видятся. А вот это что за дерево?
— Трудно сказать. Должно быть, кипарис. И пожалуйста, говори по-французски. Не надо привлекать внимание.
— Я своим французским скорее привлеку.
— Неправда. Очень прилично говоришь. Только вот будущее время в некоторых глаголах…
Но в это время в окна ворвался солнечный вечер. Мгновенно все переменилось вокруг, и безумное это перемещение вдруг прекратилось. Автобус остановился.
Водитель покинул автобус, отправился по каким-то своим делам. Никакой стоянки тут не было. Просто ручей. Первыми вышли старики, у них была с собой какая-то чекрыжка. Они черпали воду, пили, умывались. Мужики с бутылью выскочили следом, поснимали рубахи, обмылись по пояс, пили из ладоней. Мы остались в салоне, и, когда все вернулись, между нами и остальными пассажирами появилось некоторое отчуждение.
Автобус еще долго стоял. Шофер решил покопаться в двигателе, что-то ему там не нравилось. Ветра не было, мы были защищены от него деревьями, и тогда я услышала пение миллиона сверчков, но каких-то странных.