Как ни странно, жила секретарша Мих-ала одна. Подселять к себе кого-то еще не собиралась, мотивируя это тем, что дом — он для семьи. И лично ее дом ей очень нравится, так что менять его после проживания тут коммуны, ей совсем не хочется. В общем, барышня-мужчина-фиг-его-поймёт-кто активно отдыхала на стороне, возвращаясь после свиданий в свою берлогу.
Она вообще, была немного неправильная, как для своей расы. И своим стремлением к единоличному проживанию, и своим почти определившимся выбором. Нет-нет, молодая зуку, как и полагалось периодически примеряла на себя то мужской, то женский образ. Одно время вообще устроила такое, что лично я чувствовала себя участницей лотереи «Угадай, кто я сегодня?». Народ в приёмную заходил с опаской и даже на сразу начинал здороваться, пытаясь для начала определить, кто перед ним — госпожа Благоверная или господин Благоверный. В такие дни я особенно жалела об утраченной правиле английского языка из прошлого, когда окончание в фамилии не менялось никогда и если уж был твой мужу или отец по фамилии, скажем, Гроховецкий — то и тебя будут звать госпожа Гроховецкий. И без вариантов. Но, время шло, и она все чаще останавливалась на последнем, женском варианте. Да и все остальные привыкли обращаться к ней, как к представительнице слабого пола.
Честно, иногда казалось, что подружка тайно в кого-то влюблена. Я даже думала, что именно её тайная симпатия была причиной того неразборчивого буйства в смене полового направления. По той же логике у меня выходило: что женская ипостась была призвана вызвать в предмете её любви чувство увлечения, а мужская приходила в моменты глухого отчаяния из серии «ну и фиг с ним, пусть на меня такого посмотрит!». И скорее всего, взаимностью там и не пахло. Иначе бы знаменитая бульдожья хватка госпожи Благоверной уже давно притащила избранника в Храм…
Вот и сегодня она была облачена в строгую юбку до средины колена цвета темной ночи и в почти воздушную полупрозрачную блузку желто-золотистых тонов. На стройных ножках глубокого синего цвета лодочки с невысоким каблучком. Аккуратный дневной макияж, прическа — волосок к волоску. В ушках ехидно поблескивают маленькие бриллианты. Причем ручной огранки, а не заводской автоматизированный ширпотреб.
В общем, обзавидуйся. Что я не раз и делала, поражаясь тому, что какую бы роль на текущий день не выбрала зуку — мужчины или женщины, — всегда исполняет её блестяще. Тэй как-то рассказывала о том, сколько и чему учат маленьких отпрысков ее соплеменники. Глаза на лоб лезут от количества обучающей разнообразной информации и практических навыков, что пытаются впихнуть в голову бедным детям, чтобы они могли с достоинством исполнять роль как мужа, так и жены.
— Можно? — аккуратно просунула голову в открывшийся дверной проем, прикрывая рукой сенсор, чтобы дверь раньше времени не закрылась обратно, придавив мою многострадальную шею.
— Спрашиваешь, — улыбка у госпожи Благоверной была замечательная. Особенно, если была от души, а не злобным оскалом для провинившегося и посетителей рангом пониже, — Я как раз собралась чаю попить. Будешь?
— А то, — чаи у нее были знатные, а тут еще и желудок голос подал, — У себя? — кивнула в сторону начальничьего кабинета.
— Неа, но скоро будет.
Накрывать на чайном столике она принялась споро, быстро расставляя, словно по волшебству взятые из ниоткуда вазочки и тарелочки с конфетами, печеньями и миниатюрными бутербродиками. Так что уже через десять минут я тихо млела, закидывая в рот очередную порцию вкусностей и запивая все это горячим, почти обжигающим, чаем.
Подруга тоже млела, прищурившись, что та кошка, от удовольствия.
— Ты к нам по работе или все же по личному? — Тэйкин правый глаз хитровато блеснул между чуть приподнятых густых ресниц и снова спрятался.
— Еще пока сама не определилась, — буркнула недовольно от того, что не дали спокойно насладиться небольшими радостями жизни, заводя неприятные разговоры, — и вообще, наше личное уже года три, как в гробу благополучно в корчах сдохло, пора бы и закапывать.
— Что ты дуру-то из себя строишь, — обижено пролепетала та, распахнув сразу оба глаза, будто и не изображала секунду назад объевшуюся сметаной кошку, — он же до сих пор места себе не находит. Сердце кровью обливается, как на него посмотришь — страдает ведь. Да если б ты только сказала, вмиг б все стало по-прежнему.
— Оно и видно, — смешок сам собой вырвался, — сколько у него после меня уже было? Десять? Нет, точно — одиннадцать. Я нынешнюю не посчитала.
— Он здоровый мужчина!.. — начала было распаляться подруга.