– Маринушка… – проговорил он, увидев, что она открыла глаза. – Прости ты меня, а?
Она попыталась ответить, но горло завалило так, что из него донесся только противный свист.
Толя выглядел совершенно трезвым. Сколько же она проспала?
– Плохо тебе? – В его голосе прозвучало отчаяние. – Простыла?
– Д-да… – с трудом выдавила из себя Марина.
У нее не было сейчас ни малейшего желания выяснять отношения. Просто сил на это не было.
– Я тебе ромашку заварил, – сказал он. – В термосе. Сейчас принесу.
От бронхита – а похоже, что бронхит у нее и начинается, – ромашка не поможет. Но выпить горячего хотелось, и Марина кивнула.
Когда Толя переливал отвар из термоса в чашку, руки у него слегка дрожали. Но это было единственное, что напоминало о вчерашнем вечере. Или уже о позавчерашнем?
– Сколько я спала? – прохрипела Марина.
В ту же секунду ее сотряс кашель. Она пролила бы отвар, если бы Толя сразу же не взял чашку у нее из рук.
– Десять часов сейчас, – сказал он. – Десять вечера.
Летаргический сон какой-то. Видимо, стресс оказался сильным. Стыдно. Собственной инфантильности стыдно. Увидела пьяного, ах, ужас какой. Встань и уйди – что тебя с ним связывает?
Но встать прямо сейчас она не могла. Да и Толя сейчас, к счастью, был трезв. Необъяснимым образом, кстати.
Марина выпила отвар до дна. Дышать и говорить стало легче. Толя сразу это заметил, хотя она еще не произнесла ни слова.
– Легче тебе, – сказал он. – Так ты спи опять. И совсем здоровая проснешься.
– От ромашки?
Марина пожала плечами и только теперь заметила, что они у нее голые. Да, вчера еле платье ведь сняла, а ночную рубашку надеть не смогла уже. Она подтянула одеяло повыше. Толя заметил этот жест и вздохнул.
– Не простишь, значит, – сказал он. – И правильно. Я и сам себя не прощу.
Ей не хотелось такого разговора. В его голосе звучало настоящее, не для того чтобы ее разжалобить, горе, и ей было неловко от того, что она это слышит.
– Ромашка от бронхита не поможет, – сказала Марина.
– А что поможет? – тут же спросил он.
– Не все ли равно? Здесь этого лекарства нет.
– Так я куплю!
– В аптеке на станции тоже нет.
– Маринушка…
Он взял ее руку – и сразу же отпустил, и отдернул свою. Наверное, вспомнил, как сжимал ее запястье железной хваткой, как цедил «сиди» и смотрел остекленевшими глазами. Да нет, как он мог бы все это вспомнить? Совершенно пьяный ведь был.
– Маринушка, – судорожно сглотнув, повторил Толя. – Ну что значит, на станции нет? В Москву съезжу. Ты только скажи, что купить и где.
Марина хотела ответить, что ничего и нигде, но тут на нее снова напал кашель, и она не смогла произнести ни слова. Никогда раньше такого не было! Ей казалось, что все внутренности сейчас вынесет из нее через горло.
Толя поддерживал ее за плечи. Сквозь выступившие от кашля слезы она видела, что лицо его морщится от жалости к ней.
Когда приступ закончился, ее сначала бросило в пот, а потом охватила слабость, да такая, что ни руку поднять стало невозможно, ни произнести что-либо вразумительное.
– Завтра, Толя… – только и смогла пробормотать Марина.
И тут же глаза у нее закрылись, и она провалилась в новое забытье. Теперь уже без полуреальных видений, просто в бессмысленную пустоту.
Тьма простиралась вокруг, как, наверное, в первый день творения. Да, конечно, Марина находилась теперь в какой-то части той самой тьмы, иначе откуда бы она могла знать, откуда бы вообще люди могли знать, какова была та тьма первого дня? Но как же она сознает все это сейчас? Ведь она внутри той тьмы, она сделалась ее частью…
Сознание, осознание этого и разорвало тьму. Марина открыла глаза. Кровать еле ощутимо покачивалась. Не от движения, а лишь от дыхания. Это было Толино дыхание рядом с нею.
«Я его различаю. Различаю, что дыхание – его. И что же это означает?»
Вопрос был какой-то призрачный, он лишь неясно мелькнул во тьме ее сознания или, может, просто во внешней тьме. А Толино плечо, которое она вдруг ощутила, призрачным не было… Оно касалось ее плеча и было твердым, теплым. Он придвинулся к ней вполотную. Не спит, значит.
«Зачем я думаю об этом?»
Вопрос пронесся в нее в голове уже не смутно, а смятенно. Толя положил руку ей на плечо. Осторожное, вопросительное прикосновение.
Она улыбнулась.
– Что ты? – спросил Толя из темноты.
Из абсолютной ночной темноты. Но как он в таком случае различил, что она улыбается?
– Что – я? – переспросила Марина.
Может, ничего он не различил. Сама себе напридумывала, может.