Отец вышел на порог флигеля, где у него была устроена мастерская. Он был в фартуке, заляпанном глиной, и в глине были его руки. Светлые – в самом деле ледяные – глаза пронзительно сверкали на загорелом лице, и от того, что наголо бритая голова загорела тоже, он казался каким-то невероятным, невиданным в обычном мире существом. Из славянских былин, может.
– Здравствуй. – Разведя руки, отец поцеловал Тамару в щеку сухими прохладными губами. – Что из Волочка не позвонила? Я хоть переоделся бы.
– Ничего, – улыбнулась она. – И так хорошо. Здравствуй, папа.
«Все-таки странно, что мы с ним так редко видимся», – подумала она.
Но что же? Странность часто сопровождает человеческие отношения. Вон, Цветаева и Рильке тоже могли в любую минуту приехать друг к другу, от Франции до Швейцарии путь не долог, и были родственными душами, и в каждом письме упоминали о своей непременной скорой встрече, но не ехали и не встречались. Какие-то необъяснимые, очень тонкие нити соединяют людей или не дают им соединиться.
Удивительным было лишь то, что, приезжая к отцу так редко, Тамара сразу начинала чувствовать себя с ним совершенно свободно. Не было неловкости узнавания, непонимания, привыкания – пожалуй, больше было всего этого пять лет назад, сразу после маминой смерти, когда Тамара приходила к отцу в мастерскую на Верхней Масловке. Ощущение неприкаянности было разлито вокруг него; впервые она поняла тогда, что эти слова не фигура речи, а химическая характеристика состава воздуха.
А здесь искрит энергия, и непонятно, то ли она от отца исходит, то ли наоборот, он ее в себя из воздуха впитывает. Как бы там ни было, кажется он лет на десять моложе своего возраста и даже для тех семидесяти пяти, которые ему сейчас можно дать, выглядит крепким и полным сил.
– Проходи, а я руки помою. – Отец кивнул на висящий во дворе умывальник и отступил на шаг, пропуская Тамару в мастерскую. – Как семейство? Маринка не беременна?
– С чего ты взял? – удивилась Тамара.
О внучкином романе он не знал. И надо же – спросить, что ли, больше не о чем?
– С того, что пора, – хмыкнул он. – Не то пустоцветом так и останется.
– Папа, перестань! – рассердилась Тамара. – Что за слова!
– Обыкновенные слова. – Он пожал широкими костистыми плечами. – Тебя родили – должен и ты кого-нибудь родить.
«Все-таки достаточно мы видимся, – входя в мастерскую, сердито подумала Тамара. – Долго с ним не пробудешь».
И эта мысль тоже посещала ее при каждой встрече с отцом, и обычно в первый же час встречи.
– Горн остыл, – сказал он, вернувшись со двора и вытирая мокрые руки. – Посмотришь?
Досада ее сразу развеялась, и Тамара невольно улыбнулась. Вряд ли кто другой с порога предложил бы только что приехавшей дочери не поесть, а взглянуть на плоды своих трудов. Но отец хорошо ее знает, и знает, что ей предложить.
– Конечно, – кивнула она.
В те минуты, когда он вынимал из горна свои работы, сердце у нее замирало и в пять лет, и в десять, и в пятьдесят. Они были удивительны хотя бы тем, что невозможно было соотнести их с ним самим – резким, суровым, эгоистичным. Все эти черты должны же были как-то сказываться в них… Но не сказывались. А сказывалось что-то другое, никому в нем не видимое и неведомое.
Горн, огромный, почти полностью занимающий одну из комнат флигеля, был приоткрыт после обжига, и вот теперь отец собрался вынуть из него остуженную керамику.
Тамара понимала, что изделия покрываются разнообразными глазурями, что отец изготавливает эти глазури сам, и составы их придумывает сам, и составов этих у него много, и есть еще люстры – тончайшие пленки, которые дают глазурям особенный блеск, – и их он тоже делает сам из оксидов металлов. Она не раз писала об отцовской керамике и знала, каким образом и из чего все это сделано. Но ведь и про картины Ван Гога она знала, что они написаны красками на холстах. Однако ни картины Ван Гога, ни отцовскую работу невозможно было объяснить словами про краски и глазури.
– Папа… – стоя у него за спиной, только и смогла проговорить Тамара. – Это что?..
– Изразцы, – не оборачиваясь, ответил он. – Печку наконец хорошую сложил. Для нее и сделал.
Он обернулся, встретил потрясенный Тамарин взгляд и засмеялся. Сверкнули на загорелом лице пронзительные глаза и ярко-белые зубы.
– Хороши, а? – сказал отец.
– Не то слово!
– Буду вечерами у печи сидеть и разглядывать.